45. ГРИМАСЫ НИЩЕТЫ

 

   Герствуд угрюмо сидел в дешевенькой гостинице,  куда  он  перебрался  с

семьюдесятью долларами (все, что он выручил от продажи мебели),  и,  читая

газеты, смотрел, как проходят жаркое лето и прохладная  осень.  Однако  он

далеко не равнодушно относился к  тому,  что  деньги  его  тают.  Платя  в

гостинице полдоллара в день, он наконец  встревожился  и  переехал  в  еще

более дешевое место, где с него брали за ночлег лишь тридцать пять центов.

Теперь его денег могло хватить на более продолжительный срок.  Об  успехах

Керри он часто читал в газетах. Ее портрет  раза  два  появился  в  газете

"Уорлд", а из старого номера "Гералда", случайно найденного  в  гостинице,

он узнал о том, что мисс Керри Маденда в числе других знаменитостей  сцены

принимала участие в одном благотворительном спектакле. Все это вызывало  у

него смятенные  чувства.  С  каждой  газетной  заметкой  Керри,  казалось,

отходила от него все дальше и дальше в  мир,  рисовавшийся  Герствуду  все

более великолепным и недоступным. Он видел на  афишах  изображение  Керри,

такой скромной и нежной в костюме квакерши,  и  не  раз  останавливался  и

мрачно всматривался в ее красивое лицо. Одежда Герствуда совсем обветшала,

и весь его облик представлял разительный контраст с той Керри,  какой,  по

его представлениям, она должна была быть теперь.

   Пока Керри работала в "Казино", Герствуд, как ни странно, сам  того  не

замечая, находил в этом утешение - он не ощущал полного одиночества,  хотя

ему никогда  и  в  голову  не  приходило  искать  встречи  с  нею.  Прошел

месяц-другой, а Керри все выступала в том же театре, - Герствуд  привык  к

этому и думал, что так будет продолжаться всегда.  Но  в  сентябре  труппа

отправилась в турне, и Герствуд не заметил этого. Когда  у  него  осталось

всего двадцать долларов, он переселился в ночлежный дом на Бауэри, где  за

пятнадцать центов постояльцам предоставлялась  большая  общая  комната  со

столами, скамьями и стульями. Здесь Герствуд сидел часами и, закрыв глаза,

грезил о былом. Постепенно это вошло у него в  привычку.  Вначале  это  не

было  похоже  на  забытье,  он  только  прислушивался  к  отзвукам   дней,

проведенных в Чикаго, и чем безрадостнее становилась действительность, тем

ярче и рельефнее выступало перед ним прошлое.

   И Герствуд не сознавал, до какой степени  укоренилась  в  нем  привычка

грезить наяву, пока он однажды не заговорил вслух, обращаясь к  одному  из

своих бывших приятелей. Ему представилось, что он стоит в  роскошном  баре

"Фицджеральд и Мой" у дверей  своего  элегантного  маленького  кабинета  и

беседует с мистером Моррисоном о ценах на земельные участки в южной  части

Чикаго, в которые его собеседник собирался вложить большие деньги.

   "Что вы скажете, если я вам предложу  войти  со  мной  в  компанию?"  -

раздался у него в ушах голос Моррисона.

   И Герствуд вслух произнес:

   - Нет, не могу. У меня все деньги вложены в дело.

   Движение  губ  заставило  его  очнуться.  Неужели  он   сам   с   собой

разговаривал? Он имел случай убедиться, что это так, когда  в  другой  раз

услышал произнесенные им самим слова.

   - Почему же ты не прыгаешь, дурень? - проговорил он. - Прыгай!

   Это был забавный анекдот,  который  он  часто  рассказывал  в  компании

актеров. Когда Герствуд очнулся от звука собственного голоса, он  все  еще

улыбался. Какой-то старикашка рядом с ним беспокойно заерзал и укоризненно

покосился на него. Герствуд  мгновенно  перестал  смеяться,  и  ему  стало

стыдно. Чувствуя себя неловко, он поднялся со стула и вышел на улицу.

   Просматривая театральные рекламы в одной из  вечерних  газет,  Герствуд

вдруг заметил, что в "Казино" идет  уже  другая  пьеса.  Он  замер.  Керри

уехала! Он вспомнил, что лишь накануне  видел  афишу  с  ее  изображением.

Значит, это была старая афиша, которую еще не успели заклеить новыми!  Как

ни странно, но это открытие потрясло его. Он вынужден был признаться себе,

что его жизнь как-то зависит от пребывания Керри в Нью-Йорке. И вот теперь

ее нет! Как же это ускользнуло  от  него?  Бог  знает,  когда  она  теперь

вернется! Гонимый страхом, Герствуд вышел в  грязный  темноватый  коридор,

где его никто не видел, и пересчитал свои деньги. Оставалось всего  десять

долларов.

   Он недоумевал, чем же, собственно, пробавляются  все  другие  обитатели

ночлежки. Судя по всему, они ничего не делают. Возможно,  что  они  просят

милостыню: да, несомненно, это так и есть. Много серебряных монеток  подал

Герствуд таким за свою жизнь! Он видел, как люди просят на улицах. Что  ж,

может быть, и ему удастся сколько-нибудь собрать таким путем?  Однако  эта

мысль ужаснула его.

   Он оставался в ночлежке, пока дело не  дошло  до  последних  пятидесяти

центов. Рассчитывая каждый цент и урезывая себе в  пище,  Герствуд  сильно

отощал, и здоровье его пошатнулось.

   Прежняя полнота исчезла, и старый костюм висел на нем мешком.

   "Надо что-то предпринять!" - решил он и отправился бродить  по  городу.

Так прошел еще день, и у него осталось лишь двадцать центов, -  этого  ему

не могло хватить даже на завтрак. Призвав на помощь все свое мужество,  он

направился к отелю "Бродвей-Сентрал". Но, не доходя  нескольких  домов  до

отеля, Герствуд в нерешительности остановился.

   У подъезда, глядя на  улицу,  стоял  величественный  швейцар,  Герствуд

решил обратиться к нему и, быстро подойдя, остановился перед  ним,  прежде

чем тот успел отвернуться.

   - Мой друг, - начал он, и  в  его  голосе  даже  теперь  прозвучала  та

снисходительность, с какою он привык обращаться к швейцарам, - не найдется

ли в отеле какой-нибудь работы для меня?

   Швейцар невозмутимо глядел на него, не мешая ему говорить.

   - Я сейчас без работы и без денег, и мне во что бы то  ни  стало  нужно

найти какое-нибудь занятие.  Я  не  стану  рассказывать  вам,  кем  я  был

когда-то. Но я был бы вам крайне обязан,  если  бы  вы  указали  мне,  как

получить здесь работу. Хотя бы на несколько дней.

   Швейцар все так же молча смотрел на него, стараясь придать своему  лицу

выражение  полного  безразличия.  Но,  видя,   что   Герствуд   собирается

продолжать, он сказал:

   - Я ничего не могу. Справьтесь в конторе.

   Как ни странно, услышав этот ответ, Герствуд потерял надежду.

   - Простите, я думал, что вы знаете, - сказал он.

   Но швейцар только сердито покачал головой.

   Он  направился  в  контору  отеля,  где  случайно  оказался   один   из

управляющих. Герствуд посмотрел ему прямо в глаза.

   - Не могли бы вы дать мне работу, хотя бы на несколько дней? Я в  таком

положении, что мне надо немедленно за что-то браться.

   Холеный джентльмен посмотрел на него так,  точно  хотел  сказать:  "Да,

судя по вашей внешности, вам можно поверить!"

   - Я пришел сюда потому, - нервно говорил Герствуд, - что в  свое  время

сам управлял большим делом. Меня постигла  неудача.  Впрочем,  я  не  хочу

говорить об этом. Я прошу дать мне какую-нибудь работу, хотя  бы  на  одну

неделю.

   Управляющий заметил лихорадочный блеск в его глазах.

   - Каким делом вы управляли? - спросил он.

   - Баром Фицджеральда и Моя в Чикаго, - ответил Герствуд. - Я  прослужил

там пятнадцать лет.

   - Вот как? - удивился управляющий. - Как  же  случилось,  что  вы  ушли

оттуда? - Слишком уж противоречила рассказу Герствуда его внешность.

   - По собственной глупости, - ответил он. - Но об этом не  стоит  теперь

говорить. Если бы вы пожелали, вы могли бы проверить мои слова. Но  сейчас

я остался без гроша и, поверьте мне, сегодня еще ничего не ел.

   Управляющий отелем почувствовал некоторый интерес к этому человеку.  Он

не знал, куда бы мог его пристроить, но в  то  же  время  голос  Герствуда

звучал так искренне, что невольно рождалось желание помочь ему.

   - Позовите Олсена, - распорядился управляющий.

   Клерк позвонил и отправил мальчика за заведующим младшим персоналом.

   Тот не замедлил явиться.

   - Олсен, - обратился к нему управляющий отелем, - не нашлось бы там  на

кухне какой-нибудь работы для этого человека? Мне хотелось бы помочь ему.

   - Право, не знаю, сэр, - ответил Олсен. - У нас весь штат заполнен. Но,

если вам угодно, я постараюсь что-нибудь найти.

   - Хорошо, Олсен. Отведите его на кухню и скажите, чтобы  Уилсон  прежде

всего накормил его.

   - Слушаю, сэр! - сказал Олсен.

   Герствуд последовал за ним. Как только они  вышли  из  конторы,  манеры

Олсена сразу изменились.

   - Черт его знает, что мы с ним будем делать! - проворчал он.

   Герствуд ничего  не  сказал.  К  таким  мелким  служащим  он  продолжал

относиться с полным пренебрежением.

   - Дайте этому  человеку  поесть,  -  сказал  Олсен  повару,  когда  они

очутились на кухне.

   Повар оглядел Герствуда с головы до  ног  и,  очевидно,  прочел  в  его

глазах что-то, говорившее о лучших временах.

   - Присядьте вот сюда, - вежливо предложил он.

   Так  Герствуд  обосновался  в  отеле  "Бродвей-Сентрал".  Впрочем,   не

надолго. Ни по своему физическому, ни по своему душевному состоянию он  не

подходил для черной работы. Герствуд должен был помогать истопнику.  Кроме

того, он делал все, что приходилось: колол  дрова,  перетаскивал  тяжести.

Швейцары и повара, истопники и клерки - все были начальством для него.

   К тому же его внешность не слишком располагала к себе. Он был  молчалив

и угрюм, и ему подсовывали самую неприятную работу.

   С упрямством и равнодушием отчаяния Герствуд, однако,  все  сносил.  Он

спал на чердаке отеля, ел, что ему давали, и старался сберечь те несколько

долларов, которые он получал в  конце  каждой  недели.  Но  состояние  его

здоровья было таково, что его сил не могло хватить надолго.

   Однажды в феврале его послали с каким-то поручением в  контору  крупной

угольной компании. Улицы были покрыты густым слоем талого снега.  Герствуд

промочил ноги и вернулся, чувствуя усталость и недомогание во  всем  теле.

На следующий день он был в  крайне  угнетенном  состоянии  и  старался  по

возможности не двигаться, что, естественно, вызывало  раздражение  у  тех,

кто любит, чтобы другие были расторопны.

   После обеда потребовалось перетащить несколько ящиков, чтобы освободить

место для новых припасов. Герствуду  попался  огромный  ящик,  который  он

никак не мог сдвинуть с места.

   - Ну что там еще? - крикнул швейцар. - Не можете справиться, что ли?

   Герствуд напрягал все силы, но в конце концов вынужден был бросить свои

старания.

   - Нет, не могу, - слабо выговорил он.

   Швейцар пристально посмотрел на него  и  вдруг  заметил,  что  Герствуд

смертельно бледен.

   - Да не больны ли вы? - спросил он.

   - Кажется, болен, - ответил Герствуд.

   - Тогда вы лучше присядьте.

   Герствуд присел, но вскоре ему стало еще хуже. Он с трудом дотащился до

своей койки на чердаке и пролежал там весь остаток дня.

   - Этот Уилер болен, - доложил  один  из  официантов  дежурному  ночному

клерку.

   - А что с ним такое?

   - Право, не знаю. У него сильный жар, - добавил он.

   Состоявший при отеле врач осмотрел Герствуда и сразу заявил:

   - Скорее отправьте его в больницу. У него воспаление легких.

   Через три недели опасность  миновала,  но  только  к  началу  мая  силы

Герствуда восстановились настолько, что его можно  было  выпустить.  Тогда

его выписали из больницы.

   Когда он снова вышел на весеннее солнышко, вид у него был самый жалкий.

Куда делись былая  бодрость  и  живость  бывшего  управляющего  баром!  От

прежней его представительности не осталось и следа  -  бледное,  исхудалое

лицо, синевато-белые руки, опущенные плечи.

   Ему дали на дорогу мелочи, посоветовали обратиться в  благотворительные

учреждения.

   Он возвратился в ночлежку на Бауэри, ломая  голову  над  вопросом,  как

жить дальше. До нищенства оставался один шаг.

   "А что же делать? - думал он про себя. - Не умирать же мне с голоду!"

   С  первой  просьбой  о  милостыне  он  обратился   к   хорошо   одетому

джентльмену, который только что  вышел  из  парка  Стивесант  и  не  спеша

направился по солнечной Второй авеню. Герствуд, сделав над собой  огромное

усилие, подошел к нему.

   - Не можете ли вы дать мне десять центов? - прямо приступил он к  делу.

- Я в таком положении, что вынужден просить.

   Прохожий, почти не глядя на Герствуда, запустил руку в жилетный  карман

и достал монету.

   - Получите! - сказал он.

   - Очень вам благодарен, - пробормотал Герствуд, но прохожий  больше  не

обращал на него внимания.

   Довольный своей удачей,  но  испытывая  в  то  же  время  жгучий  стыд,

Герствуд решил продолжать, поставив себе целью собрать еще  двадцать  пять

центов. Этого ему было бы вполне достаточно.

   Он брел по солнечной стороне, присматриваясь  к  пешеходам,  но  прошло

немало времени, прежде чем  он  опять  встретил  человека,  лицо  которого

внушило ему должную храбрость. Однако прохожий ответил отказом.

   Это так потрясло Герствуда, что он целый час не решался снова  попытать

счастья. В третий раз ему повезло больше: он получил пять центов.  И  лишь

после долгих усилий ему удалось собрать еще двадцать.

   На следующий день он принялся за то же занятие. Порою Герствуду  везло,

и ему кое-что подавали, но чаще он наталкивался на грубый отказ.  В  конце

концов ему пришло в голову, что необходимо  изучать  физиономии  прохожих,

тогда можно по выражению лица определить тех, кто будет пощедрее.

   Конечно, останавливать людей на улице было  не  особенно  приятно,  тем

более, что на глазах Герствуда одного нищего арестовали. Теперь его  мучил

страх, как бы и его не постигла та же участь.  Но  он  продолжал  бродить,

смутно надеясь на что-то.

   Он испытал  удовольствие,  когда  однажды  утром  снова  увидел  афишу,

возвещавшую возвращение труппы, игравшей раньше в  "Казино",  и  спектакль

"при участии мисс Керри Маденда". Герствуд часто думал о ней  в  последнее

время. Каким она пользуется успехом! Сколько у нее,  должно  быть,  денег!

Однако только  сейчас,  после  на  редкость  неудачного  дня,  он  решился

попросить у нее помощи.

   Он по-настоящему изголодался  и  лишь  потому,  наконец,  сказал  себе:

"Пойду попрошу у нее. Она не откажет мне в нескольких долларах!"

   Он отправился к театру "Казино" и несколько раз прошел мимо него взад и

вперед, соображая, где может быть вход для  актеров.  Потом  опустился  на

скамью в парке Брайант, на расстоянии квартала от театра, и стал ждать.

   "Не может быть, чтобы она  отказала  мне  в  небольшой  помощи!"  -  не

переставал он твердить себе.

   Начиная с половины седьмого Герствуд как  тень  маячил  около  входа  в

"Казино", стараясь слиться с толпой спешащих  пешеходов  и  вместе  с  тем

боясь упустить Керри. Он немного нервничал, ибо настал решительный час, но

слабость и голод приглушали его нравственные муки.

   Наконец он увидел, что артисты постепенно начинают  съезжаться,  и  его

нервное напряжение  возросло  до  крайности.  Вдруг  ему  показалось,  что

приехала Керри. Герствуд бросился вперед, но убедился, что ошибся.

   "Ну, теперь уже недолго ждать", - подумал он.

   Герствуд со страхом ожидал встречи с Керри и в то же время боялся,  как

бы она не вошла в театр с какого-нибудь другого входа, -  его  желудок  не

переставал напоминать о себе тупой болью.

   Один за другим проходили перед ним сотни пешеходов,  почти  все  хорошо

одетые, почти все равнодушные. Мимо проезжали экипажи,  в  которых  сидели

дамы со своими спутниками. Приближался час вечерних увеселений.

   Вдруг  к  театру  подкатил  экипаж,  и  не  успел   Герствуд   что-либо

предпринять, как кучер соскочил с  козел  и  распахнул  дверцу.  Две  дамы

выпорхнули  оттуда  и  тотчас  же  скрылись  в  здании  театра.  Герствуду

показалось, что он видел Керри, но все произошло так неожиданно и красивое

видение исчезло так быстро, что он не был вполне уверен.

   Он подождал еще некоторое время, но  так  как  ко  входу  для  артистов

больше никто не подъезжал, да и публика, видимо,  вся  уже  собралась,  он

понял, что то была Керри и больше ждать уже нет смысла.

   "Боже, - пробормотал он, поспешно сворачивая с  улицы,  кишевшей  более

счастливыми людьми. - Ведь должен же я раздобыть чего-нибудь поесть!"

   В тот час, когда  Бродвей  имеет  особенно  заманчивый  вид,  необычная

фигура каждый вечер неизменно появлялась на  перекрестке  Двадцать  шестой

улицы и Бродвея, где проходит также и Пятая авеню.  В  это  время  публика

обычно начинает  стекаться  в  театры  и  на  каждом  шагу  яркими  огнями

загораются электрические рекламы и афиши. Кэбы и кареты,  сверкая  желтыми

глазами фонарей, катятся мимо. Парами и группами люди вливаются  в  густую

толпу, которая движется сплошным потоком среди смеха  и  шуток.  По  Пятой

авеню медленно шагают хорошо одетые джентльмены - какой-нибудь  щеголь  во

фраке, под руку со своей дамой, клубмены, переходящие из  одного  клуба  в

другой. На противоположной стороне улицы - манящие  огни  ярко  освещенных

шикарных отелей;  их  кафе  и  бильярдные  набиты  довольными,  нарядными,

падкими до развлечений  посетителями.  Кругом  ключом  бьет  ночная  жизнь

большого города, ищущего веселья на тысячу ладов.

   Странный человек, о котором идет речь, - военный  в  отставке,  который

немало пострадал  от  недостатков  современного  социального  строя,  стал

религиозен и поставил себе задачей помогать другим страждущим. Эта  помощь

выражалась в весьма оригинальной форме: он считал своим долгом дать ночлег

каждому бездомному, который обращался к нему, хотя его личных средств едва

хватало на самое скромное существование.

   Вот он занял место на  углу,  среди  жизнерадостной  толпы,  высокий  и

худой, в плаще с капюшоном, в широкополой шляпе, и стал  дожидаться  своих

будущих подопечных, которые уже знали о его деятельности. Некоторое  время

он стоял один, равнодушно взирая на ежеминутно меняющуюся вокруг  картину.

Полисмен, проходя мимо,  поздоровался  с  ним,  величая  его  "капитаном".

Мальчишка, часто  видевший  этого  человека  на  одном  и  том  же  месте,

остановился поглазеть на него. Большинство  прохожих  не  находили  в  нем

ничего странного, кроме костюма, и принимали  его  за  приезжего,  который

слоняется без дела, насвистывая удовольствия ради.

   Прошло полчаса, и  отовсюду  начали  появляться  какие-то  таинственные

фигуры. Там и сям в движущейся толпе можно было заметить бредущих без цели

людей, которые с  интересом  проталкивались  поближе.  Какой-то  оборванец

перешел через улицу и как бы невзначай  покосился  на  человека  в  плаще.

Другой прошел по Пятой авеню до угла Двадцать шестой  улицы,  огляделся  и

опять заковылял прочь. Два или три явных обитателя  Бауэри  показались  на

Пятой авеню со  стороны  Медисон-сквер,  не  отваживаясь  идти  дальше.  А

военный в плаще с капюшоном все шагал, насвистывая, взад и вперед и  точно

ничего не замечал.

   Часам к девяти  шум  вечернего  города  начал  стихать.  Отели  уже  не

искрились весельем. Да и воздух  стал  холоднее.  Со  всех  сторон  начали

сползаться странные тени. Они прислушивались и приглядывались, видимо,  не

решаясь переступить черту  некоего  воображаемого  круга.  Было  их  около

десятка. Но вот, вероятно, острее ощутив холод,  кто-то  выступил  вперед.

Вынырнув из сумрака Двадцать шестой улицы, он пересек Бродвей и, то и дело

останавливаясь, обходным путем приблизился  к  человеку  в  плаще.  В  его

движениях было что-то не то стыдливое, не то боязливое. Он  до  последнего

мгновения делал вид, что у него и в мыслях нет останавливаться.  И  вдруг,

подойдя к отставному военному, человек замер на месте.

   Капитан взглядом дал понять, что видит его, - в этом и заключалось  все

его  приветствие.  Новоприбывший  слегка  кивнул  и  пробормотал   что-то,

походившее на просьбу. Капитан просто указал ему на край тротуара.

   - Становись сюда, - сказал он.

   Теперь чары были разрушены. Не успел капитан возобновить свою  короткую

безмолвную прогулку, как другие фигуры, шаркая по мостовой  ногами,  вышли

вперед. Они  и  вовсе  не  приветствовали  своего  предводителя,  а  прямо

присоединились к первому пришельцу, сопя, спотыкаясь и переминаясь с  ноги

на ногу.

   - Холодно, черт возьми!

   - Хорошо, что хоть зима кончилась.

   Пестрая компания выросла до десяти человек. Некоторые  уже  знали  друг

друга  и  вступили  в  беседу.  Другие  держались  в  стороне,  не   желая

смешиваться с остальными и все же боясь, как бы их  не  обошли.  Эти  были

угрюмы, замкнуты и стояли, ни на кого не глядя.

   Начались было громкие разговоры, но капитан решил, что людей  собралось

уже достаточно, и, подойдя поближе, спросил:

   - Всем нужен ночлег, а?

   В ответ шарканье усилилось и послышалось утвердительное бормотание.

   -  Ну,  ладно,  выстраивайтесь  как  следует!  Посмотрим,  что  удастся

сделать. У меня самого нет ни цента.

   Бездомные выстроились неровной,  ломаной  линией.  Теперь  при  желании

можно  было  хорошенько  разглядеть  каждого  в  отдельности.  У   одного,

например, была деревянная нога. Поля  шляп  у  всех  обвисли.  Брюки  были

рваные, в заплатах, пиджаки изношенные и выцветшие. При ярком свете витрин

у одних лица казались высохшими и мертвенно-бледными, у других  на  скулах

багровели зловещие пятна. У большинства была  дряблая  кожа,  под  глазами

висели мешки.

   Несколько пешеходов, привлеченные этим зрелищем, остановились, за  ними

подошли другие, и вскоре  собралась  целая  толпа  любопытных.  Кто-то  из

бездомных заговорил.

   - Тихо! - скомандовал капитан, водворяя молчание.

   Потом он обратился к толпе зрителей:

   - Видите ли, джентльмены, у этих людей нет ночлега. Вы  понимаете,  что

спать им где-то нужно,  не  могут  же  они  лежать  на  улице!  Мне  нужно

двенадцать центов, чтобы оплатить ночлег  одного  из  них.  Кто  даст  мне

двенадцать центов?

   Молчание.

   - Ну что ж, ребята, придется подождать, пока кто-нибудь не поможет нам!

Двенадцать центов не такие уж большие деньги, чтобы  не  нашлось  охотника

дать нам эту сумму.

   - Вот вам пятнадцать! - произнес какой-то  молодой  человек,  глядя  на

отставного военного утомленными глазами. - Это все, что я могу дать.

   - Очень хорошо! Выходите из шеренги, - распорядился капитан.

   Взяв за плечо первого в ряду бездомных,  он  отвел  его  в  сторонку  и

поставил отдельно. Затем вернулся на свое прежнее место и начал снова:

   - У меня осталось три цента, джентльмены! Этих людей нужно устроить  на

ночлег. Тут их, - он принялся считать, - один,  два,  три,  четыре,  пять,

шесть, семь, восемь,  девять,  десять,  одиннадцать,  двенадцать  человек,

джентльмены! Девять центов обеспечат ночлег следующему. Еще девять центов,

и у бездомного будет теплая постель. Я сам пойду с  ними  и  позабочусь  о

том, чтобы все было как следует. Кто даст мне еще девять центов?

   Кто-то из "зрителей", на этот раз человек средних лет, подал  ему  пять

центов.

   - У меня есть восемь центов, - продолжал капитан. - Еще четыре цента, и

у следующего в очереди  будет  ночлег.  Джентльмены,  что-то  у  нас  вяло

подвигается сегодня! У каждого из вас, наверное, есть постель,  а  как  же

быть с этими людьми?

   - Держите! - произнес кто-то из стоявших ближе к отставному военному  и

протянул ему монету.

   - Ну вот, теперь у меня есть на ночлег еще для  двоих,  да  еще  четыре

цента лишних. Кто добавит восемь центов?

   - Я добавлю! - послышался чей-то голос.

   Проходя в этот вечер по Шестой  авеню,  Герствуд  случайно  свернул  на

Двадцать шестую улицу. Он был очень голоден, и ему казалось порою, что  он

свалится от истощения. Моральное его состояние тоже было ужасно.  Как  ему

теперь добраться до Керри? Раньше одиннадцати  спектакль  не  кончится.  И

если Керри приехала в экипаже, очевидно, она  так  же  и  уедет.  Придется

остановить ее на улице, в самой неприятной обстановке. Хуже всего, что  он

был обессилен голодом; а ему предстояло ждать еще целые сутки, так  как  у

него не хватило бы духу снова попытать счастья в этот же день. У  него  не

было пищи и не было ночлега.

   Выйдя на Бродвей, он увидел капитана и собравшуюся  вокруг  него  толпу

бездомных, но, подумав сперва, что это  какой-нибудь  уличный  проповедник

или шарлатан, продающий патентованные снадобья, хотел  было  пройти  мимо.

Однако, пересекая улицу  по  направлению  к  парку  на  Медисон-сквер,  он

обратил внимание на отделившуюся от остальной толпы вереницу тех, кому уже

был обеспечен ночлег. При ярком свете электрического фонаря Герствуд узнал

"своих" людей,  которых  он  встречал  на  улице  и  в  ночлежках,  людей,

катившихся, как и он, по наклонной плоскости. Это  зрелище  заинтересовало

его. Что бы такое могло это значить?

   Герствуд подошел ближе.

   Капитан снова и снова повторял свою просьбу.  И  Герствуд,  к  великому

своему изумлению и облегчению, услыхал:

   - Этим людям надо же где-то ночевать!..

   Впереди тянулась шеренга несчастливцев,  для  которых  еще  нужно  было

выпросить постель. Заметив, что вынырнувший откуда-то бродяга занял  место

в конце очереди, Герствуд решил последовать его  примеру.  Что  спорить  с

судьбой? Он был слишком  утомлен.  Здесь  представлялся  легкий  выход  из

затруднения. Завтра, может быть, он найдет что-нибудь получше.

   Неподвижное состояние утомляет. Герствуд скоро  измучился  еще  больше.

Ему казалось, что он вот-вот упадет, и он устало  переминался  с  ноги  на

ногу. Но, наконец, пришла  его  очередь.  Кто-то  уплатил  за  ночлег  его

соседа, и тот присоединился к группе счастливчиков.

   Теперь Герствуд стоял первым, и капитан уже просил для него.

   - Двенадцать центов, джентльмены! Двенадцать центов  дадут  возможность

этому человеку провести ночь в постели. Будь у  него  куда  пойти,  он  не

стоял бы здесь на холоде.

   Герствуд почувствовал, что к горлу его подкатил комок. Голод и слабость

лишили его мужества.

   - Получите, - сказал какой-то неизвестный и протянул капитану монету.

   Тот ласково положил руку на плечо бывшему управляющему баром и сказал:

   - Теперь перейдите вот туда!

   Герствуд вздохнул с облегчением. Очевидно, мир не так уж плох,  если  в

нем встречаются добрые люди! Остальные оборванцы были, по-видимому, такого

же мнения.

   - Этот  капитан  славный  малый,  правда?  -  сказал  стоявший  впереди

Герствуда низенький согбенный горем человек.  Судя  по  его  лицу,  судьба

избрала его мишенью своих наиболее злобных шуток.

   - Да, - безразличным тоном согласился Герствуд.

   - Ух! - вздохнул один  из  бездомных,  выступая  из  ряда  и  оглядывая

оставшихся. - Немало еще там, однако!

   - Да, - подтвердил другой. -  Сегодня  тут,  пожалуй,  набралось  свыше

сотни наших.

   - Смотрите-ка вон на того, в кэбе! - воскликнул третий.

   У тротуара остановился кэб,  и  сидевший  в  нем  джентльмен  во  фраке

протянул капитану ассигнацию.

   Тот поблагодарил его и снова подошел к  линии  бездомных,  вытягивавших

шеи  вслед  отъезжавшему  кэбу.  Толпа  любопытных  благоговейно  застыла,

провожая глазами джентльмена с бриллиантовой булавкой на груди.

   - Это даст ночлег еще девяти, - сказал  капитан,  отсчитывая  несколько

бездомных.  -  Ну-ка,  отойдите  туда!  Итак,   осталось   всего   семеро.

Джентльмены, мне нужно двенадцать центов!

   Деньги поступали  медленно.  Толпа  начала  редеть  -  капитана  теперь

окружала лишь небольшая горсточка зевак. Пятая авеню  опустела  -  на  ней

показывались только  случайные  экипажи  или  пешеходы.  На  Бродвее  тоже

становилось все меньше народу. Лишь изредка кто-нибудь, заметив  маленькую

группу, приостанавливался, подавал капитану монету и продолжал путь.

   Однако капитан по-прежнему был тверд и неутомим. Он продолжал  говорить

медленно, скупо, но с той же уверенностью в успехе, словно  о  неудаче  не

могло быть и речи.

   - Торопитесь, джентльмены! Я не могу оставаться  здесь  всю  ночь!  Эти

люди устали и озябли. Дайте мне еще четыре цента!

   Через некоторое время он совсем замолчал. Ему подавали деньги, и  он  с

каждыми двенадцатью центами отделял одного человека, переводя его в другую

очередь. Потом он опять принимался шагать взад и вперед,  глядя  себе  под

ноги.

   Публика из театров разъехалась,  электрические  рекламы  погасли.  Часы

пробили одиннадцать. Прошло еще полчаса, и осталось лишь двое бездомных.

   -  Поторопитесь,  джентльмены!  -  воскликнул  капитан,   обращаясь   к

нескольким любопытным. - Восемнадцать центов обеспечат ночлег и этим двум.

Восемнадцать центов! Шесть у меня есть. Дайте мне кто-нибудь  восемнадцать

центов! Помните, что мне самому предстоит еще идти пешком в Бруклин.  А  я

должен сперва проводить этих людей и устроить их на  ночлег.  Восемнадцать

центов!

   Никто не отзывался.

   Капитан несколько минут ходил взад и вперед, опустив глаза и лишь время

от времени повторяя:

   - Джентльмены, восемнадцать центов!

   Казалось, эта ничтожная сумма может на долгое время  оттянуть  желанный

конец. Герствуд едва стоял, ощущая такую слабость  во  всем  теле,  что  с

трудом сдерживал стон, готовый вырваться из груди.

   Но вот наконец на Пятой авеню  показалась  дама  в  капоре  и  шуршащих

юбках, возвращавшаяся из театра в сопровождении  мужчины.  Герствуд  уныло

смотрел на нее, дама напомнила ему о Керри и о ее новой  жизни,  и  о  тех

временах, когда он точно так же провожал жену из театра или ресторана.

   Тем временем дама оглянулась и, заметив собравшихся бедняков, послала к

ним своего спутника.

   Тот вынул из кармана деньги, элегантный и учтивый подошел к капитану.

   - Возьмите, пожалуйста! - сказал он.

   - Благодарю вас, - ответил  капитан  и,  повернувшись  к  своей  армии,

сказал: - Теперь у нас останется кое-что и на завтра!

   С этими словами он поставил в ряд последних бездомных  и  направился  к

голове колонны, на ходу пересчитывая людей.

   - Сто тридцать семь человек! - объявил он.  -  Ну,  ребята,  стройтесь!

Выправьте ряд вот здесь! Теперь уже недолго. Потерпите!

   Он встал во главе отряда и скомандовал:

   - Вперед, марш!

   Герствуд двинулся вместе со всеми. Извилистой линией направились они по

Пятой авеню, пересекли Медисон-сквер, свернули на Двадцать  третью  улицу,

потом   пустились   дальше   по   Третьей   авеню.   Запоздалые   пешеходы

останавливались и провожали взглядом эту странную процессию. Полисмены  на

углах равнодушно глядели на них и кивали вожаку, которого они  уже  видели

не раз.

   Отряд дошел до Восьмой улицы, где находился ночлежный дом, по-видимому,

запертый на ночь. Однако там их ждали.

   Бездомные  остались  на  темной  улице,  а  капитан  вошел  внутрь  для

переговоров. Вскоре двери открылись, и всем  было  предложено  входить  не

толкаясь. Кто-то пошел вперед  и  стал  показывать  свободные  комнаты  во

избежание задержки. С трудом взбираясь  по  скрипучей  лестнице,  Герствуд

обернулся и увидел капитана. Тот  все  стоял  и  смотрел,  пока  не  вошел

последний бездомный. Лишь тогда он плотнее завернулся в плащ и скрылся  во

мраке.

   - Долго я этого не выдержу, - вслух произнес  Герствуд,  усаживаясь  на

койку в маленькой темной каморке и морщась от тупой  боли  в  ногах.  -  Я

должен что-нибудь поесть, не то я умру с голоду.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Сестра Керри" - полный текст романа


@Mail.ru