40. ОБЩЕСТВЕННЫЙ КОНФЛИКТ. ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА

 

   Надежды  молодых  людей  на  ночное  развлечение  не  оправдались.   По

окончании спектакля Керри отправилась домой, думая о том, как бы объяснить

свое отсутствие Герствуду. Он уже спал,  но  проснулся  и  поднял  голову,

когда она проходила мимо к своей кровати.

   - Это ты, Керри? - окликнул он ее.

   - Да, я, - ответила она.

   Наутро,  за  завтраком,  Керри  захотелось  сказать   что-то   в   свое

оправдание.

   - Я не могла вчера вырваться к обеду, - начала она.

   - Да полно, Керри! - отозвался  Герствуд.  -  Зачем  заводить  об  этом

разговор? Мне это безразлично. И напрасно ты оправдываешься.

   - Но я никак не могла прийти! - воскликнула она и покраснела.

   Заметив выражение лица Герствуда, как будто говорившее: "О, я прекрасно

все понимаю!" - она добавила:

   - Как тебе угодно! Мне это тоже безразлично.

   С этого дня ее равнодушие к дому еще больше  возросло.  У  нее  уже  не

оставалось никаких общих интересов с Герствудом, им совершенно  не  о  чем

было говорить. Она заставляла его просить у нее на  расходы,  ему  же  это

было ненавистно. Он предпочитал избегать булочника и  мясника,  а  долг  в

лавке  Эслоджа  довел  до  шестнадцати  долларов,  сделав   запас   всяких

консервированных продуктов, чтобы  некоторое  время  ничего  не  покупать.

После этого Герствуд стал покупать в другом бакалейном магазине и такую же

штуку проделал с мясником. Керри, однако, ничего так и не знала.  Герствуд

просил у нее ровно столько, на сколько с уверенностью мог рассчитывать,  и

постепенно запутывался все больше и больше, так что  развязка  могла  быть

лишь одна.

   Так прошел сентябрь.

   - Когда же наконец мистер Дрэйк откроет свой  отель?  -  несколько  раз

спрашивала Керри.

   - Скоро, должно быть, - отвечал Герствуд. - Но едва ли раньше октября.

   Керри почувствовала, что в ней зарождается отвращение к нему.

   "И это мужчина?" - часто думала она.

   Керри все чаще и чаще ходила в гости и все свои свободные деньги -  что

составляло не такую уж большую сумму - тратила  на  одежду.  Наконец  было

объявлено, что через месяц труппа отправляется в турне.

   "Последние две недели!" - значилось на афишах и в газетах.

   - Я не поеду с ними! - заявила мисс Осборн.

   Керри отправилась  с  нею  в  другой  театр,  решив  поговорить  там  с

режиссером.

   - Где-нибудь играли? - был его первый вопрос.

   - Мы и сейчас играем в "Казино", - ответила за обеих Лола.

   - А, вот как!

   И обе тотчас были ангажированы. Теперь Керри  стала  получать  двадцать

долларов в неделю.

   Керри была  в  восторге.  Она  начала  проникаться  сознанием,  что  не

напрасно живет на свете. Таланты рано или поздно находят признание!

   Жизнь ее  так  переменилась,  что  домашняя  атмосфера  стала  для  нее

невыносимой. Дома ее ждали лишь нужда и  заботы.  Так,  по  крайней  мере,

воспринимала Керри бремя, которое ей приходилось нести. Ее квартира  стала

для нее местом, от которого лучше было  держаться  подальше.  Все  же  она

ночевала дома и уделяла довольно много времени уборке комнат.  А  Герствуд

только сидел в качалке и, не переставая раскачиваться, либо читал  газету,

либо размышлял о своей невеселой участи. Прошел октябрь, за ним ноябрь,  а

Герствуд все сидел и сидел на  том  же  месте  и  почти  не  заметил,  как

наступила зима.

   Он догадывался, что Керри идет в гору, - об  этом  говорил  ее  внешний

облик. Она была теперь хорошо, даже элегантно одета. Герствуд  видел,  как

она приходит и уходит, и иногда мысленно рисовал себе ее путь к славе.

   Ел он мало и заметно похудел. У него совсем пропал аппетит. Одежда  его

говорила о бедности. Мысль о том,  чтобы  приискать  какую-нибудь  работу,

казалась ему даже смешной. И он сидел сложа руки и ждал, но чего  -  этого

он и сам бы не мог сказать.

   В  конце  концов  жизнь   стала   совсем   невозможной.   Преследования

кредиторов, равнодушие Керри, мертвое безмолвие в квартире и зима за окном

- все это, вместе взятое, неминуемо должно  было  привести  к  взрыву.  Он

наступил в тот день, когда Эслодж собственной персоной явился на  квартиру

и застал Керри дома.

   - Я пришел получить по счету, - заявил лавочник.

   Керри не проявила особого удивления.

   - Сколько там? - спросила она.

   - Шестнадцать долларов, - ответил Эслодж.

   - Неужели так много?! - воскликнула Керри. - Это  верно?  -  обратилась

она к Герствуду.

   - Да, - подтвердил тот.

   - Странно, я понятия об этом не имела, - сказала Керри.

   У нее был такой вид, точно она подозревала Герствуда в  каких-то  ничем

не оправданных тратах.

   - Все это в самом деле было взято, - сказал  Герствуд  и,  обращаясь  к

Эслоджу, добавил: - Сегодня я ничего не могу вам уплатить.

   - Гм! - буркнул Эслодж. - А когда же?

   - Во всяком случае, не раньше субботы, - ответил Герствуд.

   - Вот как! -  рассердился  лавочник.  -  Хорошенькое  дело!  Мне  нужны

деньги. Я хочу получить по счету!

   Керри стояла в глубине комнаты и слушала. Она была ошеломлена. Как  это

некрасиво, как гадко! Герствуд тоже был немало раздосадован.

   - Говорить сейчас об этом все равно без толку, - сказал он. - Приходите

в субботу, и вы получите часть денег.

   Лавочник ушел.

   - Как же мы расплатимся с ним? - спросила Керри,  которая  все  еще  не

могла прийти в себя от невероятных размеров счета. - Я не  могу  заплатить

столько денег.

   - Да и незачем, - ответил Герствуд. - На нет и суда нет.  Придется  ему

обождать.

   - Но я не могу понять, как же мог набежать такой  счет?  -  недоумевала

Керри.

   - Что ж, мы все это съели, - сказал Герствуд.

   - Странно, - не сдавалась Керри, все еще терзаемая сомнениями.

   - Ну, скажи на милость, зачем ты так говоришь? - воскликнул Герствуд. -

Разве я один ел продукты? Ты говоришь так, словно я эти деньги присвоил!

   - Я знаю только, что это ужасно много,  -  стояла  на  своем  Керри.  -

Нельзя меня заставлять столько платить. Это гораздо  больше,  чем  у  меня

сейчас есть.

   - Ну, будет тебе, - сказал Герствуд, опускаясь в кресло.

   Керри ушла, а он сидел, обдумывая, что бы предпринять.

   В то время в газетах начали появляться заметки,  передававшие  слухи  о

том, что в Бруклине назревает забастовка трамвайщиков. Они были недовольны

длинным рабочим днем и низкой заработной платой. Как и всегда,  рабочие  с

целью воздействовать на хозяев и заставить  их  идти  на  уступки  выбрали

почему-то холодное зимнее время.

   Герствуд читал газеты и думал о том, что забастовка  может  блокировать

все движение в городе. Она разразилась за день или за два до его размолвки

с Керри. Однажды под вечер, когда все было окутано серой мглой и надо было

ожидать снега, вечерние  газеты  возвестили,  что  трамвайщики  прекратили

работу на всех линиях Бруклина.

   Герствуд был хорошо знаком с предсказаниями газет о предстоящей  в  эту

зиму безработице и с  сообщениями  о  паническом  настроении  на  денежном

рынке; он читал это с большим интересом, поскольку сам сидел  без  работы.

Он обратил внимание на требования бастующих вагоновожатых  и  кондукторов,

которые заявляли, что стали теперь получать наполовину меньше, чем раньше,

когда они получали по два доллара  в  день,  так  как  в  последнее  время

управление дорог начало усиленно пользоваться  "разовыми"  и  одновременно

увеличило рабочий день постоянных служащих до десяти,  двенадцати  и  даже

четырнадцати часов в сутки. "Разовыми" называли людей, которых  управление

нанимало для того, чтобы обслуживать вагоны в самое горячее время, то есть

в часы наибольшего наплыва пассажиров. За каждый рейс  "разовому"  платили

двадцать пять центов.  Как  только  кончалась  горячая  пора,  этих  людей

отпускали на все четыре стороны. Хуже всего было то, что  никто  не  знал,

когда ему предоставят работу; тем не менее нужно было являться  в  парк  с

утра и в  хорошую  и  в  дурную  погоду  и  ждать  у  ворот,  пока  ты  не

понадобишься  трамвайному  управлению.  Средний  заработок   при   системе

"разовых" редко превышал пятьдесят центов в день, то  есть  плату  за  два

рейса. Иными словами, платили только  за  три  с  лишним  часа  работы,  а

ожидание в счет не шло.

   Трамвайные служащие утверждали, что эта система все шире и шире  входит

в практику и недалеко то время, когда из семи тысяч трамвайных  работников

только немногие будут получать  регулярно  по  два  доллара  в  день.  Они

требовали, чтобы эта система была отменена, чтобы рабочий день, не  считая

случайных задержек, не превышал десяти часов и чтобы плата  была  не  ниже

двух  с  четвертью  долларов  в  день.  Они  настаивали   на   немедленном

удовлетворении всех своих  требований.  Но  трамвайные  компании  ответили

решительным отказом.

   Герствуд вначале сочувствовал рабочим  и  признавал  справедливость  их

требований.  Можно  даже  утверждать,  что  он   до   конца   сочувствовал

забастовщикам, каковы бы ни были в дальнейшем его  действия.  Читая  почти

все  известия,  он  обратил  внимание  на  тревожные  заголовки,  которыми

начинались газетные заметки о забастовке. Он прочел  их  от  начала  и  до

конца и запомнил названия всех семи трамвайных компаний,  а  также  точное

число бастующих.

   "Как глупо бастовать в такие холода, - размышлял он. - Впрочем, от души

желаю им победы".

   На следующий день газеты пестрели  уже  более  подробными  сообщениями.

"Бруклинцы  ходят  пешком!  -  писала  газета  "Уорлд".  -  Рыцари   труда

блокировали движение трамваев  через  мост!  Семь  тысяч  человек  бросили

работу!"

   Герствуд читал все это и пытался предсказать исход забастовки. Он верил

в силу трамвайных компаний. "Забастовщики едва ли возьмут  верх,  -  думал

он. - У них нет денег. Полиция, конечно, будет оказывать помощь трамвайным

компаниям. Публике необходим трамвай".

   Он отнюдь не сочувствовал владельцам трамвайных линий, но сила была  на

их стороне. К тому же трамваи нужны населению.

   "Нет, этим ребятам не выиграть!" - решил он в конце концов.

   Среди всяких других заметок Герствуд прочел циркуляр  одной  трамвайной

компании, гласивший:

 

   "Трамвайная линия Атлантик-авеню. Ко всеобщему сведению.

   Ввиду того, что  вагоновожатые,  кондукторы  и  другие  служащие  нашей

компании внезапно бросили работу, мы предлагаем  всем  лояльным  служащим,

бастующим против воли, вернуться на свои места, о чем следует  заявить  до

двенадцати часов 16 января. Этим  лицам  будет  предоставлена  работа  под

надлежащей охраной, в порядке поступления заявлений, и  сообразно  с  этим

они будут направлены  на  разные  маршруты.  Все,  не  подавшие  подобного

заявления,  будут  считаться   уволенными,   а   вакантные   места   будут

предоставляться новым служащим по мере найма их компанией.

   Директор-распорядитель Бенджамен Нортон."

 

   Герствуд обратил внимание и на следующее объявление в одном из столбцов

отдела "Спрос на рабочую силу":

 

   "Требуется 50 опытных вагоновожатых, знакомых с  системой  Вестингауза,

для   управления   только   почтовыми   вагонами   в   Бруклине.    Охрана

гарантируется".

 

   От него не ускользнули слова об охране  в  обоих  объявлениях.  В  этом

сказывалась неприступная мощь трамвайной компании.

   "Полиция на стороне компании, - снова подумал он. - Забастовщики ничего

не добьются!"

   Впечатление от прочитанного было еще свежо в  уме  Герствуда,  когда  в

присутствии Керри произошел инцидент  с  лавочником.  И  без  того  многое

раздражало Герствуда, а это послужило последним толчком. Никогда еще Керри

не обвиняла его в воровстве, а ведь сейчас  ее  слова,  в  сущности,  были

почти равносильны этому. Она усомнилась в том, что такой счет мог  вырасти

естественным путем. А он так старался  сократить  расходы,  чтобы  они  не

казались ей обременительными! Он обманывал мясника и  булочника,  лишь  бы

поменьше тревожить Керри. К тому же он лично ел очень мало, почти голодал.

   - Черт! - вырвалось у него. - Я еще могу найти работу! Я еще  не  выбыл

из строя!

   Он решил, что теперь  уж  и  впрямь  необходимо  за  что-то  приняться.

Слишком унизительно сидеть тут и выслушивать  подобные  оскорбления!  Ведь

если так будет дальше, то ему вскоре бог весть что придется сносить!

   Герствуд встал и выглянул на улицу. Погода была пасмурная.  И  вдруг  у

него мелькнула мысль отправиться в Бруклин.

   "Отчего же нет? - подсказывал ему разум. - Там  каждый  может  получить

работу. Ты будешь зарабатывать два доллара в день!"

   "А как насчет забастовщиков? - шептал  какой-то  голос.  -  Тебя  могут

изувечить".

   "О, это маловероятно! - отвечал  самому  себе  Герствуд.  -  Трамвайные

компании поставили на ноги всю полицию. Всякий, кто пожелает вести  вагон,

найдет должную защиту".

   "Но ведь ты не умеешь водить вагон", - говорил голос сомнения.

   "Незачем и наниматься вагоновожатым, - отвечал рассудок. - Уж билеты-то

я, наверное, сумею выдавать".

   "Но там нужны главным образом вагоновожатые".

   "О, они охотно возьмут кого угодно".

   Несколько часов Герствуд дискутировал сам с собой, перебирая все "за" и

"против" и чувствуя, что нет особой необходимости спешить в  таком  верном

деле.

   А наутро он надел  свой  лучший  костюм  (который  тем  не  менее  имел

довольно жалкий вид) и стал готовиться  в  путь.  Он  завернул  в  бумажку

немного хлеба и холодного мяса. Керри,  заинтересованная,  не  спускала  с

него глаз.

   - Куда ты идешь? - спросила она наконец.

   - В Бруклин, - ответил Герствуд.

   Но так как Керри все еще с удивлением смотрела на него, он добавил:

   - Я думаю, что найду там работу.

   - Трамвайщиком? - изумилась Керри. - И ты не боишься?

   - Чего же бояться? - отозвался Герствуд. - Все  трамвайные  служащие  -

под охраной полиции.

   - В газетах пишут, что вчера избили четырех штрейкбрехеров.

   - Это так, -  согласился  Герствуд,  -  но  нельзя  верить  всему,  что

сообщают в газетах. А трамвай все равно будет ходить.

   У Герствуда был сейчас довольно решительный вид, но это была  решимость

отчаяния, и Керри стало больно за него. Она точно  вдруг  увидела  призрак

прежнего Герствуда, мужественного и сильного.

   Небо было затянуто тучами, и в воздухе носились редкие хлопья снега.

   "Не особенно приятная погода для путешествия  в  Бруклин!"  -  невольно

подумала Керри.

   Герствуд ушел раньше ее, и это уже само  по  себе  было  знаменательным

событием. Дойдя до угла Четырнадцатой улицы  и  Шестой  авеню,  он  сел  в

трамвай.  Герствуд  читал  в  газете,  что  десятки   людей   являются   с

предложением своих услуг в конторы Бруклинской трамвайной компании и  всех

принимают на службу.

   Герствуд, молчаливый и мрачный, добирался туда сначала конкой, потом на

пароме. Дальше путь предстоял нелегкий, так как трамвай не шел, а день был

холодный,  но  Герствуд  упрямо  шагал  вперед.  Стоило  ему  очутиться  в

Бруклине, как он сразу почувствовал, что находится  в  районе  забастовки.

Это сказывалось даже в поведении людей. На  некоторых  путях  не  было  ни

одного трамвайного вагона. На перекрестках стояли небольшие  группы.  Мимо

Герствуда проехало несколько открытых фургонов  с  расставленными  на  них

табуретками. На фургонах были надписи: "Флэтбуш" или "Проспект-парк. Плата

10 центов". Герствуд заметил, какие холодные и угрюмые лица у рабочих. Они

вели здесь войну.

   Добравшись до конторы трамвайной компании, Герствуд увидел возле здания

нескольких человек в  штатском,  а  также  группу  полицейских.  Вдали,  у

перекрестка, стояли другие люди, очевидно, забастовщики,  и  наблюдали  за

тем, что происходит. Все дома кругом были маленькие, деревянные,  а  улицы

плохо  вымощены.  После  Нью-Йорка  Бруклин   производил   весьма   убогое

впечатление.

   Герствуд пробрался  в  самый  центр  маленькой  группы,  за  действиями

которой наблюдали и полисмены и прочие стоявшие поблизости люди.  Один  из

полицейских обратился к нему:

   - Что вы ищете?

   - Я хочу спросить, не найдется ли тут работы.

   - Контора вот здесь, наверху, - ответил синий мундир.

   Судя  по  выражению  лица  этого  блюстителя  порядка,   он   относился

безучастно к тому, что происходит, но в  глубине  души  явно  сочувствовал

бастующим и потому сразу возненавидел пришедшего штрейкбрехера.  С  другой

стороны, по долгу службы он был обязан поддерживать порядок. Над  истинной

ролью полиции в человеческом обществе ему никогда не  приходило  в  голову

задумываться. Не  того  склада  он  человек,  чтобы  задаваться  подобными

вопросами. В нем смешались два чувства, которые уравновешивали друг друга.

Он стал бы защищать этого человека, как самого себя, но лишь  потому,  что

это ему приказано. А скинув синюю форму, он переломал бы ребра всем скэбам

[скэб - презрительное прозвище штрейкбрехера (англ.)].

   Герствуд поднялся по грязной лестнице и очутился в маленькой, не  менее

грязной комнате, где находилось несколько конторских служащих. Они  сидели

за длинным, отгороженным барьером столом.

   - Что вам угодно, сэр? - обратился к нему человек средних лет, поднимая

глаза от бумаг.

   - Вам нужны люди? - спросил, в свою очередь, Герствуд.

   - А вы кто же будете? Вагоновожатый?

   - Нет, я никогда не работал трамвайщиком, - ответил Герствуд.

   Он нисколько не был смущен. Он знал, что трамвайные компании  нуждаются

в людях. Если одна контора его не возьмет, то наймет другая.  И  ему  было

совсем безразлично, как отнесется к нему этот служащий.

   - Гм!  -  пробормотал  клерк.  -  Мы,  конечно,  предпочитаем  людей  с

некоторым опытом...

   Видя, однако, что Герствуд равнодушно улыбается, он добавил:

   - Ну, я думаю, вы скоро научитесь управлять вагоном. Как ваша  фамилия?

- спросил он.

   - Уилер.

   Клерк написал распоряжение на маленькой карточке.

   - Идите вот с этим в парк и передайте  мастеру.  Он  покажет  вам,  что

нужно делать.

   Герствуд вышел, спустился с крыльца и снова очутился на улице. Он пошел

в указанном направлении, а полицейские глядели ему вслед.

   - Еще одному охота  попытать  счастья!  -  заметил  полицейский  Кийли,

обращаясь к полицейскому Мепси.

   - Я думаю, уж намнут ему шею! - спокойно отозвался его товарищ.

   Они уже видели немало забастовок.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Сестра Керри" - полный текст романа


@Mail.ru