19. ЧАС В СТРАНЕ ГРЕЗ. ЧУТЬ СЛЫШНАЯ ЖАЛОБА

 

   Наконец все приготовления были закончены, и занавес готов был взвиться.

Артисты успели наложить последние штрихи грима и в  ожидании  присели  кто

где. Дирижер многозначительно постучал палочкой по пюпитру, и нанятый  для

этого случая маленький оркестр заиграл вступление. Герствуд умолк и вместе

со своими друзьями направился в ложу.

   - Ну, теперь посмотрим, как справится девочка! - шепнул  он  Друэ  так,

чтобы никто другой не слышал его.

   На сцене уже находилось  шесть  актеров,  открывавших  первое  действие

сценой в гостиной. Друэ и  Герствуд,  тотчас  удостоверившись,  что  Керри

между ними нет, шепотом  продолжали  беседу.  В  первом  акте  участвовали

миссис  Морган,   миссис   Хогленд   и   выступавший   вместо   Бамбергера

артист-профессионал  Пэттон.  Последний  мало  чем  мог   похвастать,   за

исключением уверенности, но именно  это  в  данную  минуту  и  было  самым

необходимым. Миссис Морган в роли Пэрл буквально стыла  от  ужаса.  Миссис

Хогленд произносила реплики хриплым голосом. У всех дрожали колени, и свои

роли  актеры  попросту  читали,  -   ничего   больше.   Нужна   была   вся

снисходительность публики, все ее благодушное настроение и вера в то,  что

артисты постепенно разыграются, чтобы удержаться  от  сожалеющего  ропота,

что обычно предшествует провалу спектакля.

   Герствуд хранил полное спокойствие. Он  заранее  был  уверен,  что  эта

затея с пьесой ничего не стоит. Ему важно было  только,  чтобы  все  сошло

более или менее сносно,  тогда  можно  было  бы  сделать  вид,  что  Керри

заслуживает похвалы, и поздравить ее с успехом.

   Когда первый приступ страха миновал, актеры как будто немного  ожили  и

стали кое-как передвигаться по сцене, вяло произнося свои реплики и наводя

на зрителей скуку. Вскоре на сцену вышла Керри. Как только Герствуд и Друэ

взглянули на нее, они сразу поняли,  что  у  нее  трясутся  поджилки.  Еле

волоча ноги, прошла она по сцене со словами:

   - "А! Вот и вы, сэр! Мы уже с восьми часов ждем вас".

   Она произнесла их так бесцветно и так тихо, что ее друзьям стало больно

за нее.

   - Боится, - прошептал Друэ.

   Герствуд ничего не ответил.

   В роль входила одна реплика, которая  должна  была  немного  рассмешить

зрителей. Она гласила: "Это все  равно,  что  называть  меня  спасительной

пилюлей!"

   Но и это вышло у нее до ужаса безжизненно. Друэ  заерзал  на  стуле,  а

Герствуд чуть заметно шевельнул носком ботинка.

   В другом месте Лаура, чувствуя  надвигающуюся  опасность,  должна  была

встать и с грустью произнести: "О, лучше бы вы этого не говорили, Пэрл! Вы

прекрасно знаете, что все мы любим красивый обман".

   В голосе Керри до смешного не хватало чувства.

   Ей не удавалось войти в роль. Казалось, она говорит  во  сне.  Она  как

будто заранее была уверена, что провалится. Керри  играла  еще  хуже,  чем

миссис Морган, которая успела немного прийти в себя и,  по  крайней  мере,

внятно произносила слова.

   Друэ отвел глаза от сцены и окинул взглядом зрителей.  Публика  хранила

молчание, надеясь, что  вот-вот  произойдет  какая-то  перемена.  Герствуд

пристально  смотрел  на  Керри,  точно  стараясь  загипнотизировать  ее  и

заставить играть лучше. Он хотел влить в нее частицу своей воли. Ему  было

бесконечно жаль ее.

   Через некоторое  время  Керри  предстояло  прочесть  анонимное  письмо,

полученное ею от неизвестного негодяя.

   Публика чуть оживилась во время диалога между актером-профессионалом  и

маленьким  человечком,  который  не  без  юмора  играл  роль   однорукого,

выжившего из ума солдата по прозвищу "Храпун", ставшего ради  куска  хлеба

посыльным. Он с таким азартом выкрикивал слова, что они невольно  вызывали

в публике смех, хотя и не тот, на который рассчитывал автор пьесы. Но  вот

Храпун уходит, и опять на сцену возвращается  Керри  в  качестве  главного

действующего лица. Однако она все еще не овладела собой  и  в  продолжение

всей сцены между нею и интриганом вяло  бродила  по  сцене,  злоупотребляя

последней каплей терпения публики. Когда она наконец ушла, все  облегченно

вздохнули.

   - Она слишком волнуется, - сказал Друэ, прекрасно сознавая, что говорит

неправду.

   - А вы бы сходили, подбодрили ее, - посоветовал Герствуд.

   Друэ рад был сделать что угодно, лишь бы сколько-нибудь помочь делу. Он

быстро пробрался к боковой двери, служившей входом за кулисы;  добродушный

страж пропустил его. Керри стояла за кулисами, дожидаясь следующего своего

выхода. Вся ее живость, весь огонь, трепетавший в ней раньше, исчезли  без

следа.

   - Послушай, Керри, зачем ты так волнуешься? - сказал  Друэ,  пристально

глядя на нее. - Очнись, наконец! Не такая уж это публика, чтобы стоило так

бояться ее!

   - Я и сама не знаю, в чем дело, - ответила Керри. - Просто мне кажется,

я не способна играть.

   Все же она была рада приходу Друэ. Видя, как волнуется вся труппа,  она

тоже совсем пала духом.

   - Да полно, Керри! - сказал  Друэ.  -  Возьми  себя  в  руки.  Чего  ты

боишься? Покажи им, как нужно играть!

   Керри несколько ожила, наэлектризованная словами изрядно взволнованного

коммивояжера.

   - Я очень скверно играла?

   - Ничего подобного! Тебе только нужно прибавить немного "перцу"!  Играй

так, как ты мне показывала. Постарайся откинуть голову, как ты это  делала

вчера.

   Керри вспомнила, с каким подъемом она играла дома. Она пыталась убедить

себя, что может сыграть хорошо и сегодня.

   - Что сейчас будет? - спросил Друэ, заглядывая в  роль,  которую  Керри

держала в руках.

   - Диалог между мной и Рэем, когда я отказываю ему.

   - Ну, вот, - сказал Друэ, - побольше огня, побольше жизни!  Играй  так,

точно тебе ни до кого дела нет.

   - Ваш выход, мисс Маденда! - сказал суфлер.

   - О боже! - вырвалось у Керри.

   - Как глупо с твоей стороны так бояться! - сказал  Друэ.  -  Возьми  же

себя в руки, Керри! Я отсюда буду следить за тобой.

   - Правда?

   - Да, да, иди! И не бойся!

   Суфлер подал ей знак.

   Керри двинулась вперед, испытывая все ту же слабость, что и раньше,  но

вдруг какая-то доля решимости вернулась к ней. Она вспомнила  о  том,  что

Друэ смотрит на нее.

   - "Рэй", - начала она ласковым и более спокойным голосом.

   Это была как раз та  сцена,  которая  понравилась  режиссеру  во  время

репетиции.

   "Она, кажется, приходит в себя!" - подумал Герствуд.

   Керри провела эту сцену не так хорошо, как  на  репетиции,  но  все  же

играла лучше, чем вначале. Ее присутствие на сцене не вызывало, по крайней

мере, раздражения у публики.  Вся  труппа  теперь  подтянулась,  и,  таким

образом, внимание зрителей уже не сосредоточивалось на одной Керри. Актеры

недурно справлялись со своими ролями, и можно было  надеяться,  что  пьеса

кое-как пройдет, за исключением, разумеется, особенно трудных мест.

   Керри покинула сцену, разгоряченная и взволнованная.

   - Ну, что? - спросила она, глядя на Друэ. - Теперь немножко лучше?

   - Еще бы! Вот так и надо! Побольше жизни! Ты играла сейчас в тысячу раз

лучше, чем в предыдущей сцене. Теперь дай им жару. Ты  можешь.  Пусть  все

ахнут.

   - Я в самом деле играла лучше? - повторила Керри.

   - Лучше? Несравненно! А что теперь?

   - Сцена на балу.

   - Ну, с этим ты справишься шутя! - сказал Друэ.

   - Я не уверена, - отозвалась Керри.

   - Полно, полно! - воскликнул Друэ. - Ты же прекрасно играла тогда - для

меня! Вот иди теперь и играй  так  же.  Держись  так,  будто  ты  в  своей

комнате, и если провернешь эту сцену не хуже,  уверяю  тебя,  успех  будет

блестящий. Готов биться об заклад на что угодно. Ты справишься!

   Друэ, как обычно, вкладывал в слова всю пылкость и все добродушие своей

натуры. Он и вправду считал, что  Керри  особенно  удается  эта  сцена,  и

хотел, чтобы она блеснула перед публикой. Этим и объяснялся его энтузиазм.

   До следующего выхода Керри Друэ удалось внушить ей уверенность в  своих

силах. Он заставил ее поверить, что она играет  хорошо.  Слушая  его,  она

снова стала проникаться  жаждой  успеха,  и  мало-помалу  к  ней  вернулся

прежний подъем.

   - Я думаю, что справлюсь!

   - Ну, конечно! Только не робей!

   На сцене между тем артистка, игравшая  роль  миссис  ван  Дэм,  жестоко

клеветала на Лауру. Керри прислушивалась, и что-то в ней вдруг вспыхнуло -

ноздри слегка раздулись.

   - "Общество страшно мстит за  нанесенные  ему  оскорбления,  -  говорил

актер, игравший Рэя. - Вам приходилось слышать про сибирских волков? Когда

один из  стаи  падает,  остальные  пожирают  его.  Сравнение  не  особенно

приятное, но в обществе  таится  что-то  волчье.  Лаура  своим  маскарадом

бросила  вызов  обществу,  и  общество,  которое  само  по  себе  сплошной

маскарад, отомстит за насмешку!"

   Услышав свое сценическое имя, Керри вздрогнула. Она  стала  проникаться

горечью  ситуации.  На   нее   нахлынули   чувства,   которые   испытывает

отверженная. Она стояла за боковой кулисой,  поглощенная  потоком  гневных

мыслей. Она не слышала ничего кругом, только кровь с шумом билась у нее  в

висках.

   - "Вот что, милочки, надо хорошенько присматривать за нашими вещами,  -

мрачно произнесла миссис ван Дэм. - Они отнюдь  не  в  безопасности,  пока

среди нас находится такая ловкая воровка!"

   - Реплика! - произнес суфлер, стоявший рядом с Керри.

   Но Керри даже не слышала его. Она двинулась вперед с уверенной грацией,

рожденной вдохновением. Гордая и прекрасная, появилась она перед публикой,

постепенно превращаясь, как  того  требовал  ход  действия,  в  застывшее,

бледное, несчастное создание, тогда как группа  бездушных  светских  людей

презрительно отодвигалась от нее все дальше.

   Герствуд часто замигал глазами, зараженный ее волнением. Горячая  волна

чувства и искренности  уже  докатилась  до  самых  дальних  уголков  зала.

Магическое действие страсти, способной затопить мир, сказывалось  во  всей

своей силе.

   Публика, которая до сих пор была  не  особенно  внимательна,  теперь  с

неослабевающим интересом следила за тем, что происходит на сцене.

   - "Рэй! Рэй! Почему вы к ней не подходите?" - раздался возглас Пэрл.

   Взоры  всех  были   устремлены   на   Керри,   по-прежнему   гордую   и

презрительную. Все с напряженным вниманием следили за каждым ее  движением

и поворачивали головы в ту сторону, куда она переводила взгляд.

   Пэрл - миссис Морган подошла к ней.

   - "Поедем домой!"

   - "Нет, -  ответила  Лаура  -  Керри,  и  впервые  ее  голос  обрел  ту

проникновенность, которой недоставало ему раньше. - Оставайтесь с ним!"

   Она  обличающим  жестом  указала  на  своего  возлюбленного,  а   потом

произнесла с пафосом, который потрясал до глубины души своей  неподдельной

искренностью:

   - "Он недолго будет страдать!"

   Герствуд понял, что перед ним на редкость хорошая актерская  игра.  Это

подтвердили  и  бурные  аплодисменты  публики,  раздавшиеся,  когда   упал

занавес. Управляющий баром думал теперь только о том, как прекрасна Керри.

К тому же она ведь добилась успеха на таком поприще,  которое  было  много

выше сферы его деятельности. Он испытывал острое  наслаждение  при  мысли,

что она будет принадлежать ему.

   - Превосходно! - воскликнул он.

   Повинуясь внезапному порыву, он встал и  направился  к  двери,  которая

вела за кулисы.

   Когда управляющий баром вошел в уборную Керри, Друэ все  еще  был  там.

Сейчас Герствуд чувствовал, что до безумия  влюблен  в  Керри,  -  он  был

ошеломлен глубиной и  страстностью  ее  игры.  Он  жаждал  расхвалить  ее,

выразить свой восторг влюбленного, но тут находился Друэ,  чей  интерес  к

Керри тоже быстро возрастал. Пожалуй, молодой коммивояжер был очарован еще

больше Герствуда, - по крайней мере, в силу обстоятельств он мог высказать

это в более бурной форме.

   - Ну и ну! - не переставал он повторять. - Ты  играла  изумительно!  То

есть прямо великолепно! Я с самого начала знал, что ты справишься с ролью.

Ну и славная же ты девочка!

   Глаза Керри сверкали от радости.

   - Ты вправду говоришь, что я хорошо играла?

   - Хорошо играла?! Еще бы! Разве ты не слыхала аплодисментов?

   В зрительном зале еще раздавались восторженные хлопки.

   - Мне и самой казалось, что я сумела передать  все  так...  как  я  это

переживала.

   В эту минуту и вошел Герствуд. Он инстинктивно угадал какую-то перемену

в Друэ, и в груди его вспыхнула жгучая ревность, когда он увидел, что  тот

чуть ли не обнимает Керри. Он не мог простить себе, что сам надоумил  Друэ

пойти  за  кулисы,  и  уже  ненавидел  своего  приятеля,   как   человека,

посягавшего на его права. С великим трудом Герствуд взял  себя  в  руки  и

поздравил Керри просто, как друг. Это была с его стороны  огромная  победа

над самим собой. В глазах его даже загорелся былой лукавый огонек.

   - Мне хотелось сказать вам, что вы дивно играли, миссис Друэ! -  сказал

он, пристально глядя на нее. - Вы доставили всем большое наслаждение.

   Керри, прекрасно все понимавшая, ответила ему в тон:

   - О, благодарю вас, мистер Герствуд!

   - Вот и я как раз говорил ей, что, по-моему, она играла превосходно!  -

вставил Друэ, в восторге от сознания, что обладает таким сокровищем.

   Керри весело рассмеялась.

   - Это, несомненно, так, - подтвердил Герствуд, и в  его  взгляде  Керри

могла прочесть больше, чем говорили слова. - Если вы и впредь  будете  так

играть, то заставите нас думать, что родились актрисой.

   Керри только улыбнулась в ответ. Она  сознавала,  в  каком  мучительном

положении находился сейчас Герствуд, ей до боли хотелось  остаться  с  ним

наедине, но она не понимала перемены в Друэ.

   Герствуд был настолько угнетен, что не смог больше продолжать разговор.

Ненавидя Друэ за одно его присутствие, он откланялся с достоинством Фауста

и, выйдя из уборной Керри, в бешенстве стиснул зубы.

   - Будь он проклят! - прошипел Герствуд. - Долго еще он будет стоять мне

поперек пути?

   С угрюмым видом Герствуд побрел, назад в ложу и долго не разжимал  губ,

размышляя о своем злосчастном положении.

   Когда занавес снова поднялся и началось второе действие,  Друэ  наконец

вернулся в ложу. Он был весьма оживлен и тотчас же  начал  что-то  шептать

Герствуду, но тот сделал вид, будто поглощен игрой актеров. Герствуд ни на

минуту  не  спускал  глаз  со  сцены,  хотя  Керри  сейчас  там  не  было.

Разыгрывался комический пассаж, предшествовавший ее  выходу.  Но  Герствуд

ничего не видел. Он был занят своими горькими мыслями.

   Пьеса продолжала развертываться,  отнюдь  не  улучшая  его  настроения.

Керри теперь была в центре всеобщего  внимания.  Публика,  которая  успела

было прийти к убеждению, что от  подобной  труппы  нельзя  ожидать  ничего

хорошего, теперь  ударилась  в  другую  крайность  и  готова  была  видеть

отличную игру там, где ее вовсе не было.  Общее  настроение,  естественно,

отразилось и на Керри. Она недурно справлялась со своей ролью, хотя  в  ее

игре теперь далеко не было той глубины, которая так  потрясла  зрителей  в

конце первого действия.

   Герствуд и Друэ наблюдали  за  изящной  фигуркой  маленькой  актрисы  с

всевозрастающей страстью. То, что у нее оказались такие  способности,  то,

что они стали свидетелями ее успеха  в  такой  эффектной  обстановке,  где

словно в массивной золотой раме вдруг засияла ее индивидуальность,  -  все

это усиливало ее очарование. Для Друэ она уже не была прежней  простенькой

Керри. Он жаждал очутиться дома, наедине с нею,  чтобы  там  высказать  ей

свои восторги. Он с нетерпением ждал конца, когда они, наконец,  останутся

одни и поедут домой.

   А Герствуд, напротив, в том, что Керри стала еще  привлекательней,  чем

прежде, видел весьма грустное  для  себя  предзнаменование.  Он  проклинал

сидящего рядом приятеля. Черт возьми, он даже не мог аплодировать с  таким

жаром, как ему хотелось. Он вынужден был все  время  притворяться,  и  это

было крайне неприятно.

   В последнем  действии  Керри  играла  на  редкость  хорошо,  и  оба  ее

возлюбленных ни на мгновение не отводили от нее глаз.

   Герствуд прислушивался к тому, что происходило на сцене, думая  лишь  о

том, когда же наконец появится Керри. Ему не пришлось долго  ждать.  Автор

спровадил всю веселую компанию на прогулку,  и  теперь  Керри  была  одна.

Герствуд впервые видел ее одну лицом к лицу с публикой, - до  сих  пор  на

сцене всегда находился еще кто-то из незадачливых актеров. Как только  она

вошла, он  почувствовал,  что  прежнее  воодушевление,  та  сила,  которая

захватила ее в конце первого действия, не покинула Керри.  Она  как  будто

вдохновлялась все больше и больше, по мере  того  как  пьеса  близилась  к

развязке и исчерпывалась возможность показать свою игру.

   - "Бедняжка Пэрл! - с неподдельным состраданием  говорила  она.  -  Как

грустно не ведать счастья, но еще ужаснее видеть, как  другой  слепо  ищет

его, тогда как ему надо лишь протянуть за ним руку!"

   Она стояла, прислонившись к косяку двери, и печально смотрела вдаль, на

море.

   Герствуду стало бесконечно жаль и ее, и самого себя. Ему казалось,  что

она разговаривает именно с ним. Он весь растворился в этом потоке  горячих

чувств, в звуках проникновенного голоса, способного оказывать на  человека

такое  же  действие,  как  трогательная   музыка.   В   этом   и   кроется

исключительное  свойство  истинного  актерского  пафоса:  каждому  зрителю

кажется, что говорящий обращается только к нему.

   - "А между тем она может быть  очень  счастлива  с  ним,  -  продолжала

маленькая актриса. - Ее жизнерадостность, ее веселое личико украсят всякий

дом..."

   Керри медленно повернулась и окинула публику отсутствующим взглядом.  В

ее движениях было столько простоты и безыскусственности, что казалось, она

совершенно забыла о зрителях,  затем  она  подсела  к  столу  и  принялась

перелистывать какие-то книги.

   - "Не тоскуя по тому, что мне недоступно, - тихо  сказала  она,  и  это

было почти как вздох, - я скрою свое существование от всех на свете, кроме

двух людей, и буду лишь радоваться счастью этой невинной девушки,  которая

скоро станет его женой".

   Герствуд был искренне огорчен, когда некая мисс Блосом прервала  Керри.

Он раздраженно повернулся на стуле, - ему хотелось, чтобы Керри продолжала

говорить. Он был очарован ее бледным  лицом,  изящной  фигуркой  в  платье

светло-серого цвета, крученой ниткой жемчуга на шее. Казалось, Керри очень

устала и  нуждается  в  защите.  И  так  велика  была  сила  иллюзии,  что

взволнованный Герствуд, забыв о том, что это лишь игра, готов был встать и

броситься к ней на помощь.

   Вскоре Керри снова осталась одна и с воодушевлением продолжала:

   - "Я вернусь в город, что бы мне там ни грозило! Я должна  ехать.  Если

удастся - тайком, не удастся - открыто".

   За сценой раздался топот конских копыт и голос Рэя:

   - "Нет, я сегодня больше не поеду. Можете отвести лошадь в конюшню".

   Вошел Рэй. Началась сцена, которой суждено было сыграть большую роль  и

в любви Герствуда, ставшей для него трагедией, и во всей его  необычной  и

сложной судьбе. Ибо Керри заранее внушила себе, что эта сцена должна  быть

для нее решающей, и после первой же реплики  ею  овладело  вдохновение.  И

Герствуд и Друэ заметили, что она играет с нарастающей выразительностью.

   - "Я думала, что вы уехали с Пэрл", - сказала Лаура, обращаясь к своему

бывшему возлюбленному.

   - "Я проехал со всей компанией около мили, но затем вернулся".

   - "Уж не поссорились ли вы с Пэрл?"

   - "Нет... то есть да. Мы с ней всегда ссоримся. Наш барометр  неизменно

показывает "пасмурно" или "туманно".

   - "И кто же в этом виноват?" - непринужденно спросила она.

   - "Только не я, - капризно сказал Рэй.  -  Я  делаю  все,  что  в  моих

силах... а она..."

   Пэттон произнес все это довольно вялым тоном, но живые интонации  Керри

искупали слабость партнера.

   - "Но она ваша жена, - продолжала Керри, пристально глядя на  умолкшего

актера и смягчая голос, пока он снова не зазвучал тихо и мелодично. - Рэй,

друг мой, ухаживание за женой -  это  текст,  который  служит  темой  всей

проповеди брачной жизни. Пусть не  будет  в  вашем  браке  недовольства  и

несчастья".

   Керри умоляюще сложила свои маленькие ручки и прижала к груди.

   Герствуд глядел, чуть приоткрыв губы. Друэ от  удовольствия  задвигался

на стуле.

   - "Моя жена, да..." - продолжал актер, казавшийся  особенно  бесцветным

по сравнению с Керри.

   К счастью, теперь уже ничто не могло испортить  той  тонкой  атмосферы,

которую Керри  создала  и  сумела  сохранить.  По-видимому,  она  даже  не

замечала, как беспомощен Пэттон. Едва ли она провела бы  эту  сцену  хуже,

если бы ей пришлось обращаться к деревянному чурбану. Все, что  нужно  для

этой сцены, было заложено в ней самой, и игра  остальных  исполнителей  не

имела для нее никакого значения.

   - "И вы уже раскаиваетесь?" - медленно и с укоризной произнесла Лаура.

   - "Я потерял вас, - ответил Рэй, схватив ее маленькую руку, - и попался

в сети первой легкомысленной  девчонки,  которая  вздумала  поманить  меня

пальцем. Во всем виноваты... вы... Почему вы покинули меня?"

   Керри медленно отвернулась и, казалось, напрягла всю свою  волю,  чтобы

удержать порыв чувств. Потом она снова повернулась к своему возлюбленному.

   - "Рэй, - начала она, - я  радовалась,  что  вы  навсегда  отдали  свою

любовь женщине хорошей, во всех  отношениях  равной  вам.  Каким  страшным

откровением являются для меня сейчас ваши слова!  Объясните  же  мне,  что

вынуждает вас постоянно противиться собственному счастью?"

   Она задала этот последний вопрос так просто, что  каждому  из  зрителей

показалось, будто он обращен непосредственно к нему.

   И наконец наступил момент, когда бывший возлюбленный Лауры воскликнул:

   - "Станьте для меня тем, чем были раньше, Лаура!"

   На что Керри с бесконечной нежностью ответила:

   - "Нет, Рэй, я уже не могу быть для  вас  тем,  чем  была.  Но  я  могу

говорить от имени прежней Лауры, которая навсегда умерла для вас".

   - "Будь по-вашему!" - сказал Пэттон.

   Герствуд наклонился вперед. Весь зрительный  зал  настороженно  слушал,

храня глубокое молчание.

   - "Пусть та женщина, на которой остановился ваш взор, мудра или суетна,

- продолжала Керри, с глубокой грустью глядя на возлюбленного, в  отчаянии

упавшего в кресло, - прекрасна или безобразна, богата или бедна, -  у  нее

есть лишь одно, что она может отдать вам и в чем она может  отказать  вам:

ее сердце".

   Друэ почувствовал, что у него защекотало в горле.

   - "Она может продать вам свою красоту, все  свои  совершенства,  но  ее

любовь - это сокровище, которое нельзя купить ни за какие деньги, которому

нет цены".

   Герствуд глубоко страдал, точно слова Керри относились  непосредственно

к нему. Ему представлялось, что он наедине с ней, и ему  стоило  огромного

труда сдержать слезы, которые вызывали в нем трогательные и  нежные  слова

любимой женщины.

   Друэ тоже с трудом владел собой. Он мысленно решил, что  отныне  станет

для Керри тем, чем никогда не был. Он женится на ней, честное  слово!  Она

вполне этого заслуживает.

   - "И взамен, - продолжала Керри, едва ли даже расслышав реплику  своего

возлюбленного, и голос ее звучал в полной  гармонии  с  грустной  музыкой,

сопровождавшей эту сцену, - она просит от  вас  лишь  немногого:  чтобы  в

вашем взоре отражалась преданность, чтобы в голосе вашем при  обращении  к

ней звучала нежность, чтобы вы не позволяли  презрению  или  пренебрежению

проникать в ваше сердце, даже если она и  не  так  быстро  усваивает  ваши

мысли и честолюбивые стремления. Ибо если случится, что рок разобьет  ваши

замыслы и фортуна повернется к вам спиной, у вас  для  утешения  останется

любовь... Вы смотрите на деревья и восхищаетесь их величием и силой. Но не

презирайте маленькие цветочки за то, что они не могут дать  ничего,  кроме

нежного аромата..."

   Герствуд слушал, с огромным усилием сдерживая обуревавшие его чувства.

   - "Помните, - мягко закончила Керри, - любовь - это  единственное,  что

дарит вам женщина. - Эти слова она произнесла с каким-то особым,  ласковым

оттенком. - Но это единственное не подвластно даже смерти".

   Управляющий баром и коммивояжер с  мучительной  нежностью  смотрели  на

молодую актрису. Они почти не слыхали заключительных слов и только  видели

перед  собой  предмет  своего  обожания.  Керри  двигалась  по   сцене   с

трогательной грацией, исполненной силы, - это было для них откровением.

   Герствуду, так же как и Друэ, приходили в голову тысячи решений. Оба  с

равным усердием присоединились к  буре  аплодисментов,  вызывавших  Керри.

Друэ хлопал до тех пор, пока у него не заныли руки.  Потом  он  вскочил  и

выбежал из ложи.

   Как раз в этот миг Керри снова  показалась  на  сцене  и,  увидев,  что

навстречу ей несут огромную корзину цветов, замерла в ожидании. Цветы были

от Герствуда. Керри подняла глаза на  ложу,  где  он  сидел,  поймала  его

взгляд и улыбнулась. Герствуд чуть не выскочил из  ложи,  чтобы  заключить

возлюбленную в объятия. Он забыл, что ему,  женатому  человеку,  следовало

быть крайне осторожным. Он почти  забыл,  что  рядом  с  ним  сидят  люди,

которые хорошо его знают. Нет, эта женщина будет  принадлежать  ему,  даже

если бы ради этого пришлось пожертвовать всем! Он не станет медлить.  Пора

устранить этого Друэ. Прочь  его!  Он  не  станет  ждать  ни  одного  дня.

Коммивояжер не должен обладать Керри.

   Герствуд так разволновался, что не мог усидеть на  месте.  Он  вышел  в

вестибюль, потом на улицу, погруженный в  свои  мысли.  Друэ  все  еще  не

возвращался  из-за  кулис.  Через  несколько  минут  пьеса   должна   была

окончиться. Герствуд жаждал остаться вдвоем с Керри, он проклинал  судьбу,

вынуждавшую его улыбаться, раскланиваться, лицемерить, когда у  него  было

лишь одно желание: говорить ей о своей любви, шептать  ей  наедине  нежные

слова. Со стоном подумал он, что все его надежды тщетны. Он  не  мог  даже

пригласить Керри поужинать, не прибегая к притворству... Наконец  Герствуд

решился пройти за кулисы, чтобы спросить Керри, как  она  себя  чувствует.

Спектакль кончился, артисты одевались и болтали, торопясь  поскорее  уйти.

Друэ говорил без умолку, весь во власти своего настроения и  возродившейся

страсти. Управляющий баром усилием воли взял себя в руки.

   - Мы,  конечно,  поедем  ужинать?  -  спросил  он  голосом,  отнюдь  не

соответствовавшим его переживаниям.

   - С удовольствием, - ответила Керри и ласково улыбнулась ему.

   Маленькая актриса была бесконечно счастлива. Теперь она  понимала,  что

значит быть любимой, что значит быть обласканной. Ею  восхищались,  с  ней

искали знакомства.  Впервые  она  смутно  ощутила  независимость,  которую

приносит успех. Роли переменились, и теперь она могла смотреть  на  своего

поклонника сверху вниз. В сущности, она сама почти не сознавала,  что  это

так,  и  все  же  в   ней   уже   заметна   была   мягкая   и   деликатная

снисходительность. Как только Керри была готова, они сели в поджидавший их

экипаж, и отправились в ресторан ужинать. И только  раз,  когда  Герствуд,

опередив Друэ, садился рядом с нею в экипаж, Керри улучила  минуту,  чтобы

выразить ему свои чувства. Прежде чем Друэ успел занять  свое  место,  она

порывисто и нежно сжала руку управляющего баром. Герствуд  был  взволнован

до крайности. Он готов был душу продать, чтобы только остаться  наедине  с

Керри.

   "Боже, какая пытка!" - чуть не вырвалось у него.

   Друэ, разумеется, не отставал от них ни на шаг, считая себя героем дня.

Ужин был испорчен его  болтливостью.  Герствуд  отправился  домой,  твердя

себе, что умрет, если его страсть не будет удовлетворена. Он успел горячим

шепотом бросить "до завтра", и Керри поняла его.

   Распрощавшись и оставив Друэ с его  добычей,  Герствуд  ушел,  и  в  ту

минуту ему казалось, что он без малейшего раскаяния  мог  бы  убить  этого

человека. Керри тоже была подавлена.

   - Спокойной ночи! - сказал Герствуд,  стараясь  придать  своему  голосу

дружески непринужденный тон.

   - Спокойной ночи! - нежно ответила ему Керри.

   "Болван! - мысленно выругался  Герствуд,  почувствовав  вдруг  глубокую

ненависть к Друэ. - Идиот! Я  еще  расправлюсь  с  ним,  и  весьма  скоро!

Посмотрим завтра - кто кого!"

   - Право же, ты чудо, Керри! - безмятежно  говорил  в  это  время  Друэ,

ласково сжимая ее руку. - Ты чудеснейшая девочка.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Сестра Керри" - полный текст романа


@Mail.ru