Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 15 March 2001

Подготовка к WEB-публикации: Корнейчук Дмитрий, 22-24  октября 2004 года

 

Дата первой публикации романа:  1911 год 

 

Теодор Драйзер «Дженни Герхардт»

 

        Перейти в

раздел «Слово Драйзеру»

 

 

Содержание:

 

·        Глава 1

·        Глава 2

·        Глава 3

·        Глава 4

·        Глава 5

·        Глава 6

·        Глава 7

·        Глава 8

·        Глава 9

·        Глава 10

·        Глава 11

·        Глава 12

·        Глава 13

·        Глава 14

·        Глава 15

·        Глава 16

·        Глава 17

·        Глава 18

·        Глава 19

·        Глава 20

 

·        Глава 21

·        Глава 22

·        Глава 23

·        Глава 24

·        Глава 25

·        Глава 26

·        Глава 27

·        Глава 28

·        Глава 29

·        Глава 30

·        Глава 31

·        Глава 32

·        Глава 33

·        Глава 34

·        Глава 35

·        Глава 36

·        Глава 37

·        Глава 38

·        Глава 39

·        Глава 40

·        Глава 41

·        Глава 42

·        Глава 43

·        Глава 44

·        Глава 45

·        Глава 46

·        Глава 47

·        Глава 48

·        Глава 49

·        Глава 50

·        Глава 51

·        Глава 52

·        Глава 53

·        Глава 54

·        Глава 55

·        Глава 56

·        Глава 57

·        Глава 58

·        Глава 59

·        Глава 60

·        Глава 61

·        Глава 62

 

 

Глава 1

 

   Осенним утром 1880 года немолодая женщина в сопровождении  девушки  лет

восемнадцати вошла в  главный  отель  города  Колумбуса  (штат  Огайо)  и,

подойдя к портье, спросила, не найдется ли для нее  в  отеле  какой-нибудь

работы. Она была полная,  но  некрепкого  сложения,  держалась  скромно  и

просто. Лицо у нее было  открытое,  большие  глаза  смотрели  терпеливо  и

кротко, и в них таилась тень скорби, понятной  лишь  тем,  кому  случалось

участливо заглянуть  в  лицо  беспомощного,  подавленного  горем  бедняка.

Нетрудно было понять, откуда взялись у ее дочери робость и  застенчивость,

которые теперь заставляли  ее  держаться  позади  матери  и  с  притворным

равнодушием смотреть в сторону.  В  характере  этой  девушки  воображение,

природная чуткость и впечатлительность неразвитого, но  поэтического  ума,

унаследованные  от  матери,  сочетались   с   отцовской   серьезностью   и

уравновешенностью. Женщин этих привела  сюда  нужда.  Они  казались  таким

трогательным воплощением честной бедности, что вызвали сочувствие  даже  у

портье.

   - А какую работу вы ищете? - спросил он.

   - Может, вам нужно где прибрать или что почистить, -  несмело  ответила

мать. - А еще я могу мыть полы.

   Дочь при этих словах поежилась - не то, чтобы ей не хотелось  работать,

но было горько, что люди поймут, какая крайность заставляет их браться  за

черную работу. Портье, как подобает мужчине,  был  тронут  горем  красивой

девушки. Что и говорить,  из-за  ее  наивности  и  беспомощности  их  доля

казалась еще более тяжкой.

   - Подождите минуту, - сказал он и, пройдя в контору,  подозвал  старшую

горничную.

   В отеле действительно нашлась  работа.  Главная  лестница  и  вестибюль

оставались неубранными, так как постоянная поломойка получила расчет.

   - Это ее дочка? - спросила старшая горничная, издали глядя на женщин.

   - Похоже на то.

   - Что ж, пускай сегодня же принимаются за  работу.  Девушка,  наверное,

будет помогать?

   - Поговорите со старшей горничной, приветливо сказал портье, вернувшись

к своей конторке. - Пройдите вот сюда. - Он указал на дверь рядом. - Там с

вами договорятся.

   Сцену эту можно назвать трагическим завершением долгой череды несчастий

и неудач, которые постигли Уильяма Герхардта, стеклодува по  профессии,  и

его семью. Этот человек потерял работу - такие превратности судьбы  хорошо

знакомы бедным труженикам - и теперь с трепетом встречал каждое  утро,  не

зная, что принесет новый день ему, его жене и шестерым детям, ибо их  хлеб

насущный зависел от прихоти случая. Сам Герхардт был прикован  болезнью  к

постели. Его старший сын, Себастьян, или Басс, как называли его  приятели,

работал подручным в  местных  вагоностроительных  мастерских,  но  получал

только  четыре  доллара  в  неделю,  Дженевьеве,  старшей  дочери,  минуло

восемнадцать, но ее до сих пор не обучили никакому  ремеслу.  У  Герхардта

были и еще  дети  -  четырнадцатилетний  Джордж,  двенадцатилетняя  Марта,

десятилетний Уильям и восьмилетняя Вероника; они были  еще  слишком  малы,

чтобы работать, и всех их надо было прокормить. Единственным достоянием  и

подспорьем семьи был принадлежавший Герхардту дом, да  и  тот  заложен  за

шестьсот долларов. Герхардт занял эти деньги в то  время,  когда  истратив

свои сбережения на покупку дома, задумал пристроить к нему еще три комнаты

и веранду, чтобы семье жилось просторнее. До полного расчета по  закладной

оставалось еще несколько  лет,  но  настали  такие  тяжелые  времена,  что

пришлось истратить и небольшую  сумму,  отложенную  для  уплаты  основного

долга, и взнос в счет годовых процентов. Теперь  Герхардт  был  совершенно

беспомощен и сознавал, что положение его отчаянное; доктор  прислал  счет,

проценты по закладной не выплачены, давно пора расплатиться с мясником,  с

булочником - оба они, полагаясь на его безукоризненную  честность,  верили

ему в долг до последней возможности... Все это  терзало  и  мучило  его  и

мешало справиться с недугом.

   Миссис Герхардт отнюдь не была малодушной  женщиной.  Она  стала  брать

белье в стирку, когда удавалось найти клиентов, а в остальное время шила и

чинила одежду детей, собирала их в школу, стряпала, ухаживала  за  больным

мужем и, случалось, плакала. Нередко  она  отыскивала  какую-нибудь  новую

бакалейную лавку - каждый раз все дальше и дальше от дома  -  и,  заплатив

для начала наличными, покупала в кредит до тех пор, пока другие  лавочники

не  предостерегали  легковерного  благотворителя.  Кукуруза  была  дешевле

всего. Миссис Герхардт варила  полный  котел,  и  этой  еды,  чуть  ли  не

единственной, хватало на целую неделю. Каша из кукурузной муки  тоже  была

лучше, чем ничего, а если в нее удавалось подбавить  немного  молока,  это

было уже почти пиршество. Жареная картошка считалась  у  Герхардтов  самым

роскошным блюдом, кофе - редким лакомством. Уголь они подбирали,  бродя  с

ведрами и корзинами по запутанным путям соседнего  железнодорожного  депо.

Дрова добывались во время таких же походов на ближайшие лесные склады. Так

они перебивались со дня на день, в ежечасной надежде, что отец  поправится

и что возобновится работа на стекольном заводе. Но  приближалась  зима,  и

Герхардтом все сильнее овладевало отчаяние.

   - Я непременно должен поскорее выпутаться из этой истории, - то и  дело

повторял упрямый немец; его маловыразительный голос бессилен был  передать

гложущую его тревогу.

   В довершение  всех  несчастий  маленькая  Вероника  заболела  корью,  и

несколько дней ее жизнь была в опасности.  Мать  забросила  все  дела,  не

отходила от ребенка и молилась.  Доктор  Элуонгер,  движимый  сочувствием,

ежедневно навещал больную. Лютеранский священник, пастор Вундт, являлся  с

утешениями от лица святой церкви. Оба  они  вносили  в  дом  дух  мрачного

ханжества. Это были облаченные во все черное посланцы высших  сил.  Миссис

Герхардт думала, что теряет девочку, и скорбно бодрствовала у ее  постели.

Через три дня опасность миновала, но  в  доме  не  было  ни  куска  хлеба.

Получка Себастьяна ушла на  лекарства.  Только  уголь  удавалось  добывать

даром, но уже несколько раз  детей  прогоняли  из  депо.  Миссис  Герхардт

мысленно перебрала все места, куда можно  было  бы  обратиться  в  поисках

работы, и без всякой надежды на успех отправилась в отель. И  вот,  чудом,

ей повезло.

   - Сколько вы хотите? - спросила старшая горничная.

   Миссис Герхардт никак не думала, что ее станут об этом  спрашивать.  Но

нужда придала ей храбрости.

   - Доллар в день - не слишком много?

   - Хорошо, - сказала старшая горничная.  -  В  неделю  наберется  работы

примерно дня на три. Приходите каждый день  после  полудня,  и  вы  вполне

справитесь.

   - Спасибо вам, - сказала миссис Герхардт. - Можно начать сегодня же?

   - Да. Пойдемте, я покажу, где ведра и тряпки.

   Отель, куда они так неожиданно попали,  был  для  того  времени  и  для

города  Колумбуса  весьма  примечательным  заведением.  Колумбус,  столица

штата, насчитывает  пятьдесят  тысяч  жителей,  притом  тут  всегда  много

приезжих, а стало быть, в городе должны процветать отели  и  гостиницы,  и

это обстоятельство использовалось наилучшим образом - по крайней мере  так

с  гордостью  полагали  сами  горожане.  Пятиэтажное  здание  внушительных

размеров стояло на центральной площади  Колумбуса,  где  находились  также

законодательное собрание штата и крупнейшие магазины. Просторный вестибюль

отеля недавно был отделан заново. Пол и мраморная облицовка стен тщательно

протирались и сверкали  белизной.  Наверх  вела  великолепная  лестница  с

перилами орехового дерева и медными  прутьями,  придерживающими  ковер  на

ступенях. В  одном  углу  вестибюля  видное  место  занимала  стойка,  где

продавались газеты и сигары.  Под  лестницей  была  конторка,  за  которой

дежурил портье, и помещение администрации отеля; все было отделано деревом

лучших сортов и увешано газовыми рожками - новинкой того времени. В  конце

вестибюля  помещалась  парикмахерская  -  за  дверью  виднелись  кресла  и

сверкающие бритвенные приборы. Перед отелем всегда можно было  видеть  два

или три омнибуса, они подъезжали и отъезжали в соответствии с  расписанием

поездов.

   В этом роскошном караван-сарае останавливались крупнейшие  политические

и общественные деятели штата. Несколько губернаторов  поочередно  избирали

его своей резиденцией. Оба сенатора из конгресса Соединенных Штатов, когда

дела призывали их в Колумбус, неизменно занимали здесь номера люкс. Одного

из них, сенатора Брэндера, владелец считал почти постоянным своим жильцом,

поскольку у этого старого холостяка не было, в сущности,  другого  дома  в

Колумбусе, кроме отеля. Среди прочих, менее оседлых постояльцев были члены

конгресса, законодательного собрания штата, а  также  кулуарные  политики,

коммерсанты, адвокаты, врачи - словом, кого там только не  было;  вся  эта

разношерстная публика приезжала и уезжала, и отель  жил  калейдоскопически

пестрой и суетливой жизнью.

   Мать и дочь, внезапно закинутые судьбой в этот ослепительный мир,  были

безмерно напуганы. Они едва решались к  чему-либо  притронуться.  Широкий,

устланный красным  ковром  коридор,  который  они  должны  были  подмести,

казался им величественным, как  дворец;  они  не  смели  поднять  глаза  и

говорили шепотом. Когда же пришлось мыть великолепную лестницу  и  чистить

медные прутья и решетки, обеим понадобилось призвать на  помощь  все  свое

мужество: матери - чтобы преодолеть робость,  дочери  -  чтобы  преодолеть

стыд, ведь она должна заниматься этим на виду у всех. Под ними  раскинулся

огромный вестибюль, и все, кто там отдыхал, курил, входил и выходил, могли

видеть их обеих.

   - Как тут красиво, правда? - шепнула Дженевьева и вздрогнула  от  звука

собственного голоса.

   - Да, - тихо отозвалась мать; стоя на  коленях,  она  неловкими  руками

усердно выжимала тряпку.

   - Наверное, чтобы жить здесь, нужно очень много денег!

   - Да, - сказала мать. -  Не  забывай  протирать  вот  тут,  в  уголках.

Смотри, сколько грязи ты оставила.

   Дженни, огорченная этим замечанием, усердно взялась за работу  и  терла

изо всех сил, уже не смея больше смотреть по сторонам.

   Старательно, не жалея рук, они работали до пяти  часов;  на  улице  уже

стемнело, и  вестибюль  был  ярко  освещен.  Они  кончали  мыть  лестницу,

оставалось всего несколько ступеней в самом низу.

   В это время отворилась широкая двустворчатая дверь, которая то  и  дело

распахивалась, впуская с улицы струю холодного воздуха,  и  вошел  высокий

немолодой человек в цилиндре и широком плаще  военного  покроя;  он  резко

выделялся на фоне праздной толпы - сразу видно было, что это важная особа.

Лицо у него было смуглое, со строгими чертами, но открытое и приятное; над

блестящими глазами нависали  густые  черные  брови.  Он  на  ходу  взял  с

конторки уже приготовленный для него ключ и стал подниматься по лестнице.

   Он  не  только  осторожно  обошел  пожилую  женщину  с  тряпкой,  но  и

снисходительно махнул ей рукой, словно говоря: "Ничего, я пройду".  В  эту

минуту дочь выпрямилась и оказалась с ним лицом к лицу; по ее глазам  было

видно, как она испугана тем, что очутилась у него на дороге.

   Он приветливо улыбнулся и кивнул.

   - Напрасно вы беспокоились, - сказал он.

   Дженни только улыбнулась в ответ.

   Поднявшись  площадкой  выше,  он  невольно  обернулся  и,  взглянув  на

девушку, убедился, что она, как  и  показалось  ему  сразу,  необыкновенно

хороша собой. Он заметил высокий, чистый лоб,  волосы,  ровно  разделенные

пробором и заплетенные в косы, голубые глаза  и  румянец.  Он  успел  даже

полюбоваться красивым изгибом губ, почти детским овалом лица  и  стройной,

изящной фигуркой, воплощением юности, здоровья, надежд -  всего,  что  так

высоко ценит человек уже немолодой. Затем он с достоинством пошел  дальше,

ни разу больше не взглянув в ее сторону, но унося с  собой  ее  прелестный

образ. Это был достопочтенный сенатор Джордж Сильвестр Брэндер.

   - Какой он  красивый,  этот  человек,  который  сейчас  прошел  наверх,

правда? - немного погодя сказала Дженни.

   - Да, - подтвердила мать.

   - И трость у него с золотым набалдашником.

   - Не надо глазеть на людей, - наставительно сказала мать. - Нехорошо.

   - Я на него не глазела, - простодушно возразила Дженни. -  Он  сам  мне

поклонился.

   - Незачем тебе смотреть на чужих, - сказала мать. - Может быть, им  это

не нравится.

   Дженни снова молча принялась за работу, но  блеск  этого  удивительного

мира не мог не занимать ее. Помимо воли  она  прислушивалась  к  царившему

вокруг оживлению, к разговорам  и  смеху,  которые  сливались  в  сплошной

веселый гул. В одном конце первого этажа был  ресторан;  оттуда  доносился

звон посуды, и не трудно было угадать, что там накрывают на стол к  ужину.

В другом конце находилась гостиная, там кто-то заиграл на рояле.  Во  всем

чувствовалась веселая непринужденность, обычная перед вечерней трапезой. И

сердце бедной девушки забилось надеждой, ибо она была молода и  нужда  еще

не успела придавить ее душу всей своей тяжестью. Она  продолжала  прилежно

мыть и чистить и минутами забывала  о  своей  усталой  матери,  работавшей

рядом, о матери, чьи добрые глаза  окружены  были  сетью  морщин,  а  губы

беззвучно повторяли  нескончаемый  перечень  повседневных  забот.  Девушка

могла думать только о том, как заманчиво все вокруг, и ей хотелось,  чтобы

и на ее долю выпало этого блеска и веселья.

   В половине  шестого  старшая  горничная,  вспомнив  о  них,  пришла  их

отпустить. С лестницей было покончено; со вздохом облегчения они  оставили

ее и, убрав на место ведра и тряпки, заторопились домой, причем мать  была

очень довольна, что наконец-то нашла работу.

   Они шли мимо больших красивых зданий, и снова  Дженни  ощутила  смутное

волнение, которое пробудили в ней необычность и новизна всего виденного  в

отеле.

   - Хорошо быть богатыми, правда? - сказала она.

   - Да, - отозвалась мать, думая о больной Веронике.

   - Ты видела, какая у них там огромная столовая?

   - Да.

   Теперь они шли мимо жилых, неказистых  домов,  под  ногами  безжизненно

шуршали осенние листья.

   - Вот бы мы были богатые... - почти про себя пробормотала Дженни.

   - Не знаю, что и делать, - с тяжелым вздохом призналась мать.  -  Дома,

наверное, совсем есть нечего.

   - Давай зайдем еще  раз  к  мистеру  Баумену!  -  с  живым  сочувствием

откликнулась Дженни, тронутая ноткой безнадежности, прозвучавшей в  голосе

матери.

   - Ты думаешь, он еще поверит нам?

   - Мы ему скажем, что нашли работу. - Я сама скажу.

   - Хорошо, - устало согласилась мать.

   Не доходя двух кварталов до дому, они несмело вошли в маленькую, тускло

освещенную бакалейную лавку. Миссис Герхардт хотела заговорить, но  Дженни

опередила ее.

   - Вы не дадите нам сегодня в долг хлеба и  немного  сала?  Мы  получили

работу в "Колумбус-Хаусе", в субботу мы непременно вам заплатим.

   - Да, прибавила миссис Герхардт, - теперь у меня есть работа.

   Они были постоянными покупательницами Баумена еще до того, как начались

все несчастья и болезни, и он знал, что они говорят правду.

   - А давно вы там работаете? - спросил он.

   - Нынче первый день.

   - Вы меня знаете, миссис Герхардт, - сказал он. - Мне  не  хотелось  бы

вам отказать. Мистер Герхардт человек надежный, но ведь я тоже  не  богат.

Время сейчас тяжелое, - прибавил он, - а у меня семья.

   - Да, я понимаю, - тихо сказала миссис  Герхардт.  Спрятав  под  старой

шалью огрубевшие, красные от  работы  руки,  она  беспокойно  сжимала  их.

Дженни стояла рядом в напряженном молчании.

   - Ладно, - сказал наконец Баумен. - На это-раз, так и быть, еще  дам  в

долг. В субботу заплатите сколько сможете.

   Он завернул им хлеб и сало  и,  протягивая  Дженни  сверток,  сказал  с

усмешкой:

   - Когда у вас снова появятся  деньги,  вы,  наверно,  станете  покупать

где-нибудь в другом месте.

   - Неправда, - возразила миссис Герхардт, - вы же знаете, что нет.

   Но она была слишком измучена, чтобы вступать с ним в долгие объяснения.

Они повернули за угол  и  пошли  по  мрачной  улице,  застроенной  убогими

домишками.

   - Хотела бы я знать, достали ли дети угля? - устало сказала мать, когда

они были в нескольких шагах от дома.

   - Не волнуйся, - сказала Дженни. - Если не достали, я пойду и принесу.

   - Какой-то дядька нас прогнал, - не успев даже  поздороваться,  выпалил

Джордж, когда мать спросила про уголь. - Но я все-таки принес немножко,  -

добавил он. - С платформы сбросил.

   Миссис Герхардт улыбнулась, а Дженни громко рассмеялась.

   - А как Вероника? - спросила она.

   - Спит как будто, - сказал отец. - Я  ей  в  пять  часов  еще  раз  дал

лекарство.

   Мать приготовила  скудный  ужин  и  села  у  постели  больной  девочки,

собираясь, как всегда, бодрствовать подле нее всю долгую ночь.

   За ужином Себастьян внес деловое предложение, к которому все  отнеслись

с должным вниманием, так как он был  человек  практический,  более  других

опытный во всех житейских делах. Себастьян работал всего лишь подручным  в

вагоностроительных мастерских и не  получил  никакого  образования  -  его

учили только догматам лютеранской веры, которые были ему очень и очень  не

по вкусу, - зато он был исполнен  чисто  американской  энергии  и  задора.

Рослый, атлетически сложенный и  очень  крепкий  для  своих  лет,  он  был

типичным  городским  парнем.  У  него  уже  выработалась  своя   жизненная

философия: если хочешь добиться успеха  -  не  зевай,  а  для  этого  надо

сблизиться или по крайней мере делать вид, будто близок с теми, кто в этом

мире, где внешнее и показное превыше всего, занимает первые места.

   Вот почему Басс любил слоняться у "Колумбус-Хауса". Ему  казалось,  что

этот отель - средоточие всех сильных мира сего. Когда ему удалось  скопить

денег на приличный костюм, он стал по вечерам  ходить  в  центр  города  и

часами простаивал с приятелями у входа в отель; он щелкал каблуками, дымил

сигарами по пять центов пара и, рисуясь, с независимым видом поглядывал на

девушек.  Тут  бывали  и  другие  молодые  люди  -  городские   франты   и

бездельники, заходившие в отель побриться или выпить стаканчик виски. Басс

восхищался ими и стремился им подражать.  О  человеке  тут  судили  прежде

всего по  платью.  Раз  люди  хорошо  одеты,  носят  кольца  и  булавки  в

галстуках, - что бы они ни делали, все хорошо. Басс хотел походить на них,

поступать  как  они,  и  его  опыт  по  части  пустого  и   бессмысленного

препровождения времени быстро расширялся.

   - Почему бы тебе не брать у постояльцев отеля белье в стирку? -  сказал

он Дженни, выслушав ее рассказ о событиях дня. - Это куда лучше, чем  мыть

лестницы.

   - А как это сделать? - спросила она.

   - Да просто обратись к портье.

   Этот совет показался Дженни очень разумным.

   - Только смотри не заговаривай со мной, если встретишь возле  отеля,  -

предупредил он ее, когда они остались одни. - Не подавай виду, что  знаешь

меня.

   - Почему? - простодушно спросила она.

   - Ты прекрасно знаешь, почему, - ответил брат; он уже не  раз  говорил,

что у них у всех слишком жалкий вид, из-за такой родни сраму не оберешься.

- Если встретимся, проходи мимо, и все. Слышишь?

   - Хорошо, - кротко ответила Дженни. Хотя брат был  лишь  годом  старше,

она всегда ему подчинялась.

   На другой день по дороге в отель она заговорила с матерью о предложении

брата.

   - Басс говорит, что мы могли бы брать у постояльцев белье в стирку.

   Миссис Герхардт, которая всю ночь мучительно раздумывала над  тем,  как

бы заработать еще что-нибудь сверх  трех  долларов  в  неделю  за  уборку,

одобрила идею Басса.

   - Это верно, - сказала она. - Я спрошу в отеле.

   Однако, когда они пришли в отель, удобный случай представился не сразу.

Только под вечер судьба им улыбнулась: старшая горничная велела вымыть пол

перед портье. Это важное должностное лицо  явно  к  ним  благоволило.  Ему

пришлась по душе добрая,  озабоченная  мать  и  хорошенькая  дочка.  И  он

благосклонно выслушал миссис Герхардт, когда  она  осмелилась  задать  ему

вопрос, который весь день не выходил у нее из головы:

   - Может, кто из ваших постояльцев согласится давать мне белье в стирку?

Я была бы так благодарна...

   Портье  посмотрел  на  нее  и  снова  прочел  на  этом  невеселом  лице

безысходную нужду.

   - Посмотрим, - ответил он  и  тотчас  подумал  о  сенаторе  Брэндере  и

генерале Гопкинсе.  Оба  они  люди  отзывчивые  и  охотно  помогут  бедной

женщине. - Подымитесь наверх к сенатору Брэндеру. В двадцать второй номер.

Вот, - портье записал номер на бумажке, - пойдите и скажите, что это я вас

прислал.

   Миссис Герхардт дрожащей рукой  взяла  бумажку.  Ее  глаза  были  полны

благодарности, которую она не умела выразить словами.

   - Ничего, ничего, - сказал  портье,  заметив  ее  волнение.  -  Пойдите

сейчас же. Он как раз у себя.

   Осторожно и почтительно постучала  миссис  Герхардт  в  дверь  двадцать

второго номера; Дженни молча стояла рядом.

   Через минуту дверь открылась,  и  на  пороге  ярко  освещенной  комнаты

появился сенатор. Он  был  в  изящном  смокинге  и  выглядел  моложе,  чем

показалось им при первой встрече.

   - Чем могу служить, сударыня? - спросил он миссис Герхардт, сразу узнав

обеих.

   Мать совсем смешалась и ответила не сразу.

   - Мы хотели спросить... может, вам надо постирать белье?

   - Постирать? - переспросил он удивительно звучным голосом. -  Постирать

белье? Ну, войдите. Сейчас посмотрим.

   Он учтиво посторонился, пропуская их, и закрыл дверь.

   - Сейчас посмотрим, -  повторил  он,  выдвигая  один  за  другим  ящики

солидного шифоньера орехового дерева.

   Дженни с любопытством оглядывала комнату. Никогда  еще  она  не  видела

такого множества безделушек и красивых вещиц, как здесь - на камине  и  на

туалетном столике. Мягкое кресло и рядом лампа под  зеленым  абажуром,  на

полу толстый пушистый ковер, несколько  маленьких  ковриков,  разбросанных

там и сям, - во всем такое богатство, такая роскошь!

   - Присядьте, вот стулья, - любезно сказал  сенатор,  уходя  в  соседнюю

комнату.

   Преисполненные пугливой  почтительности,  мать  и  дочь  из  вежливости

остались стоять, но сенатор, покончив с  поисками,  повторил  приглашение.

Они смущенно и неловко сели.

   - Это ваша дочь? - спросил он миссис Герхардт, улыбаясь Дженни.

   - Да, сэр, - ответила мать. - Старшая.

   - А муж у вас жив? - расспрашивал он далее. - Как ваша фамилия? Где  вы

живете?

   Миссис Герхардт покорно отвечала на все вопросы.

   - Сколько у вас детей? - продолжал он.

   - Шестеро, - ответила миссис Герхардт.

   - Семья не маленькая, что и говорить. Вы, без сомнения, выполнили  свой

долг перед страной.

   - Да, сэр, - ответила миссис Герхардт, тронутая его вниманием.

   - Так вы говорите, это ваша старшая дочь?

   - Да, сэр.

   - А чем занимается ваш муж?

   - Он стеклодув. Но только он сейчас хворает.

   Они беседовали, а Дженни слушала, и большие голубые  глаза  ее  глядели

удивленно и пытливо. Всякий раз, как сенатор смотрел на нее,  он  встречал

такой простодушный, невинный взгляд, такую чудесную улыбку, что ему трудно

было отвести глаза.

   - Да, - сказал он сочувственно, - все это очень печально.  У  меня  тут

набралось немного белья, вы его выстирайте, пожалуйста. А на  той  неделе,

вероятно, будет еще.

   Он сложил белье в небольшой, красиво вышитый синий мешок.

   - В какой день вам его принести? - спросила миссис Герхардт.

   - Все равно, - рассеянно ответил сенатор. - В любой день на той неделе.

   Она скромно поблагодарила его и собралась уходить.

   - Вот что, - сказал он, пройдя вперед и открывая перед  ними  дверь.  -

Принесите в понедельник.

   - Хорошо, сэр, - сказала миссис Герхардт. - Спасибо вам.

   Они ушли, а сенатор вновь принялся за чтение, но почему-то им  овладела

странная рассеянность.

   - Печально, - сказал он, закрывая книгу. - В  этих  людях  есть  что-то

очень трогательное.

   Образ Дженни, полной изумления и восторга, витал в комнате.

   А миссис Герхардт с дочерью снова  шли  по  мрачным  и  темным  улицам.

Неожиданная удача необычайно подбодрила их.

   - Какая у него прекрасная комната, правда? - прошептала Дженни.

   - Да, - ответила мать. - Он замечательный человек.

   - Он сенатор, да? - продолжала дочь.

   - Да.

   - Наверное, приятно быть знаменитым, - тихо сказала девушка.

 

 

 

        Глава 2

 

   Духовный облик Дженни - как его описать? Эта  бедная  девушка,  которую

нужда заставила помогать матери,  стиравшей  на  сенатора,  брать  у  него

грязное белье и относить чистое, обладала чудесным мягким характером,  всю

прелесть которого не выразишь  словами.  Бывают  такие  редкие,  особенные

натуры, которые приходят в мир, не ведая зачем, и  уходят  из  жизни,  так

ничего и не поняв. Жизнь всегда, до последней  минуты,  представляется  им

бесконечно прекрасной, настоящей страной чудес, и если бы они могли только

в изумлении бродить по ней, она была бы для  них  не  хуже  рая.  Открывая

глаза, они видят вокруг совершенный мир, который им так по душе:  деревья,

цветы, море звуков и море красок. Это - их драгоценнейшее  наследство,  их

лучшее богатство. И если бы никто не остановил их словами:  "Это  мое",  -

они, сияя счастьем, могли бы без конца странствовать, по земле  с  песнью,

которую когда-нибудь услышит весь мир. Это песнь доброты.

   Но, втиснутые в клетку реального мира,  такие  люди  почти  всегда  ему

чужды. Мир гордыни и алчности косо смотрит на идеалиста,  мечтателя.  Если

мечтатель заглядится на пролетающие облака,  его  упрекнут  в  праздности.

Если он вслушивается в песни ветра, они радуют его душу, а окружающие  тем

временем  спешат  завладеть  его  имуществом.  Если  весь  так  называемый

неодушевленный мир  захватит  его,  призывая  столь  нежными  и  чарующими

голосами, что, кажется, они  не  могут  не  быть  живыми  и  разумными,  -

мечтатель гибнет во власти стихии. Действительный  мир  всегда  тянется  к

таким людям своими жадными лапами и завладевает ими.  Именно  таких  жизнь

превращает в покорных рабов.

   Такой была и Дженни в этом прозаическом мире. С детства каждый  ее  шаг

был подсказан добротой и нежностью. Когда Себастьян падал и ушибался,  это

она, преодолевая тревогу и страх за брата, помогала ему встать и приводила

к матери. Когда Джордж жаловался, что он голоден, она  отдавала  ему  свой

кусок хлеба. Долгими часами она баюкала младших братьев и сестер,  ласково

напевая и в то же время грезя о чем-то. Едва научившись ходить, она  стала

верной помощницей матери. Она мыла, чистила, стряпала, бегала  в  лавку  и

нянчила малышей. Никто никогда не слыхал от нее ни слова жалобы, хотя  она

нередко задумывалась над  своей  горькой  долей.  Она  знала,  что  многим

девочкам живется гораздо  привольнее  и  радостнее,  но  и  не  думала  им

завидовать; ей случалось в тайне грустить, и все же она пела свои песенки.

В ясные дни, когда она смотрела из окна  кухни  на  улицу,  ее  тянуло  на

простор, в зеленые луга. Красота природы, ее линии и краски, свет  и  тени

волновали девочку, как прекрасная музыка. Бывало, она  уводила  Джорджа  и

других детей в заросли орешника, в уютный, тенистый уголок,  где  струился

говорливый ручей, а вдали широко  раскинулись  поля.  Она  не  умела,  как

делают поэты, выразить словами  то,  что  чувствовала,  но  душа  ее  живо

откликалась на  всю  эту  красоту  и  радовалась  каждому  звуку,  каждому

дуновению.

   Когда издалека доносилось негромкое, нежное воркованье лесных  горлинок

- этих духов лета, - она  наклоняла  голову  и  прислушивалась,  и  полные

нежности звуки, словно серебряные капли, падали ей прямо в сердце.

   Когда солнце пригревало жарче и сквозные тени и золотые узоры  ложились

на траву, Дженни не могла налюбоваться  ими,  ее  тянуло  туда,  где  лучи

сверкали всего ярче, и, как завороженная, она уходила все дальше в  мирную

чащу леса.

   Она чувствовала всю прелесть красок. Чудесное сияние,  что  разливается

по небу в час заката, несказанно радовало и восхищало ее.

   - Хорошо бы уплыть с этими облаками, -  совсем  по-детски  сказала  она

однажды.

   Она нашла качели, которые сама природа сплела из лозы дикого винограда,

и теперь качалась на них с Мартой и Джорджем.

   - Да, если бы была такая лодка, - сказал Джордж.

   Запрокинув голову, Дженни смотрела на далекое облако -  алый  остров  в

море серебра.

   - Вот бы людям жить на таком острове, - сказала она.

   Мысленно она была уже там и легко пробегала по воздушным тропам.

   - Смотри, пчела, - объявил Джордж, показывая на летящего мимо шмеля.

   - Да, - мечтательно отозвалась Дженни, - она спешит к себе домой.

   - А разве у всех есть дом? - спросила Марта.

   - Почти у всех, - ответила Дженни.

   - И у птиц? - спросил Джордж.

   - Да, - сказала Дженни, всем существом чувствуя поэзию этой мысли, -  и

у птиц есть дом.

   - И у пчел? - настаивала Марта.

   - Да, и у пчел.

   - И у собак? - спросил  Джордж,  увидев  невдалеке  на  дороге  одиноко

бредущего пса.

   - Ну, конечно, - сказала Дженни. - Разве ты не знаешь, что у собак есть

дом?

   - А у комаров? - приставал мальчик, заметив комариный хоровод, вьющийся

в прозрачных сумерках.

   - Да, - сказала она, сама наполовину веря этому. - Слушайте!

   - Ого - недоверчиво воскликнул Джордж. - Вот бы поглядеть, какие у  них

дома.

   - Слушайте! - настойчиво повторила Дженни и подняла  руку,  призывая  к

молчанию.

   Был тот тихий час, когда вечерний звон,  как  благословение,  раздается

над гаснущим днем. Смягченные расстоянием  звуки  тихо  плыли  в  вечернем

воздухе, и сама природа словно затихла, прислушиваясь вместе с  Дженни.  В

нескольких шагах от нее прыгала по траве красногрудая  малиновка,  Жужжала

пчела,  где-то  позвякивал  колокольчик,  подозрительное  потрескивание  в

ветвях выдавало крадущуюся за орехами белку. Забыв опустить  руку,  Дженни

слушала,  пока  протяжный  звон  не  замер  в   воздухе,   и   сердце   ее

переполнилось. Тогда она поднялась.

   - О! - вырвалось у нее, и в порыве  поэтического  восторга  она  крепко

стиснула руки. В глазах ее стояли слезы.  Чудесное  море  волновавшего  ее

чувства захлестывало берега. Такова была душа Дженни.

 

 

 

        Глава 3

 

   Сенатор  Джордж  Сильвестр  Брэндер  был  человек  необычного   склада.

Изворотливость  политического  дельца  своеобразно  сочеталась  в  нем   с

отзывчивостью народного представителя. Уроженец южного Огайо,  он  там  же

вырос и получил образование, если не считать двух  лет,  когда  он  изучал

право в Колумбийском университете  в  Нью-Йорке.  Он  знал  гражданское  и

уголовное право, пожалуй, не хуже любого жителя своего штата,  но  никогда

не занимался им с тем усердием, которое необходимо для выдающихся  успехов

на  адвокатском  поприще.  Он  неплохо   зарабатывал,   и   ему   не   раз

представлялась блестящая возможность заработать куда больше,  если  бы  он

пожелал пойти на сделку с совестью, но на  это  он  не  был  способен.  И,

однако, при всей своей честности  и  неподкупности,  он  под  час  не  мог

устоять перед просьбой какого-нибудь приятеля. Лишь недавно, на  последних

президентских  выборах,  он  поддержал  кандидатуру  человека,  который  -

Брэндеру  это  было  хорошо  известно  -  отнюдь  не  обладал  качествами,

необходимыми для правителя.

   Точно так же он был повинен  в  том,  что  несколько  раз  предоставлял

государственные должности людям сомнительным, а в двух или трех случаях  -

явно непорядочным. Когда его  начинали  одолевать  угрызения  совести,  он

успокаивал себя любимым присловьем: "Мало ли что в жизни бывает". Иной раз

он подолгу, одиноко просиживал в своем  кресле,  погруженный  в  невеселое

раздумье, и потом, поднимаясь, с виноватой  улыбкой  повторял  эти  слова.

Совесть его отнюдь не  молчала,  а  его  сердце  во  всяком  случае  чутко

отзывалось на все.

   Этот человек, трижды избиравшийся в законодательное собрание  штата  от

округа, в состав которого входил Колумбус, и дважды  в  сенат  Соединенных

Штатов, никогда не был женат. В юности он  серьезно  влюбился,  и  не  его

вина, что это не кончилось браком. Дама его сердца не пожелала ждать  его,

а ему тогда предстояло еще долго добиваться положения, которое дало бы ему

возможность содержать семью.

   Высокий, статный, широкоплечий, он внушал уважение одним  своим  видом.

Он пережил утраты, изведал удары судьбы, в  нем  было  что-то,  вызывающее

симпатию в людях с живым воображением. Он слыл добрым и  любезным,  а  его

коллеги по сенату считали, что он звезд с неба не хватает, но очень  милый

человек.

   Тогдашнее  пребывание  сенатора  Брэндера  в  Колумбусе  было   вызвано

необходимостью  укрепить  его  пошатнувшийся  политический   престиж.   На

последних выборах в конгресс его партии  не  повезло.  Сам  он  располагал

достаточным количеством голосов и мог вновь  быть  избран,  но  для  того,

чтобы   удержать   их   за   собой,   требовалось   немало    политической

изворотливости. Ведь есть еще честолюбцы, кроме него. Найдется с полдюжины

возможных кандидатов, и любой из  них  будет  рад  занять  его  место.  Он

отлично понимал, что сейчас от  него  требовалось.  Противникам  будет  не

так-то просто его  одолеть,  но  если  это  и  произойдет,  думалось  ему,

президент, конечно, не откажется поручить ему какой-нибудь дипломатический

пост за границей.

   Да,   сенатора   Брэндера   вполне   можно   было   назвать   человеком

преуспевающим, но при всем том он чувствовал, что в его жизни  чего-то  не

хватает. Он еще не сделал всего, что хотел. Вот ему пятьдесят два года,  у

него незапятнанная репутация почтенного, уважаемого и видного деятеля,  но

он одинок. Невольно он все снова и  снова  думал  о  том,  что  рядом  нет

никого, кому он был бы дорог.  Собственная  комната  подчас  казалась  ему

странно пустой, и он испытывал отвращение к самому себе.

   "Пятьдесят лет! - часто думал он. - И один, один, как перст..."

   В этот субботний вечер, когда  он  сидел  у  себя  в  комнате,  к  нему

тихонько постучали. Он в это время размышлял о том, сколь проходящее все в

мире - и жизнь, и слава,  и  сколь  бесплодна  с  этой  точки  зрения  его

политическая деятельность.

   "Сколько мы бьемся, чтобы завоевать какое-то положение, - думалось ему.

- А пройдет несколько лет, и как мало все это будет значить для меня!"

   Он поднялся, распахнул дверь и увидел  Дженни.  Она  предложила  матери

отнести белье, не дожидаясь понедельника, чтобы удивить сенатора быстротой

работы.

   - Заходите, - сказал Брэндер и, как и в первый раз,  любезно  пропустил

ее вперед.

   Дженни вошла, ожидая похвалы за то, что они так быстро  справились,  но

сенатор этого даже не заметил.

   - Ну, милая барышня, - сказал он, - как вы поживаете?

   - Очень хорошо, - ответила  Дженни.  -  Мы  с  мамой  решили  не  ждать

понедельника, а принести вам белье сегодня.

   - Ну, это совершенно все равно, - небрежно заметил Брэндер. -  Положите

вон там, на стуле.

   Дженни, не подумав о том, что ей еще не заплатили,  собралась  уходить,

но сенатор удержал ее.

   - Как поживает ваша матушка? - приветливо спросил он.

   - Хорошо, - просто ответила Дженни.

   - А ваша сестренка? Ей лучше?

   - Доктор говорит, что лучше, - ответила Дженни.

   - Присядьте, - продолжал сенатор. - Я хочу с вами побеседовать.

   Девушка опустилась на стоявший рядом стул. Слегка откашлявшись, сенатор

продолжал:

   - А чем больна ваша сестра?

   - У нее корь, - объяснила Дженни. - Одно время мы даже думали, что  она

уже не поправится.

   Слушая девушку, сенатор  пристально  всматривался  в  ее  лицо,  и  оно

казалось ему  необыкновенно  трогательным.  Она  так  бедно  одета  и  так

восхищается его высоким положением. В нем шевельнулся стыд за богатство  и

роскошь, в которой он жил. Что и говорить, судьба высоко вознесла его!

   - Я рад, что ей лучше, - мягко сказал он. - А сколько лет вашему отцу?

   - Пятьдесят семь.

   - Он поправляется?

   - Да, сэр, он уже встает с постели, только еще не выходит из дому.

   - Кажется, ваша матушка говорила, что по профессии он стеклодув?

   - Да, сэр.

   Брэндер хорошо знал, что местная стекольная  промышленность  переживает

кризис. Это было одним из  результатов  последней  политической  кампании.

Должно быть, положение Герхардтов действительно очень тяжелое.

   - Ваши младшие братья и сестры все ходят в школу?

   - Д-да, сэр, - с запинкой ответила Дженни. Ей  стыдно  было  сознаться,

что один из братьев бросил учение, потому что у него развалились  башмаки.

И ее мучило, что пришлось солгать.

   Сенатор на минуту задумался; потом, сообразив, что у  него  нет  больше

предлога задерживать девушку, встал и подошел  к  ней.  Вынув  из  кармана

несколько кредиток, он протянул одну Дженни.

   - Вот, возьмите, - сказал он. -  Передайте  вашей  матушке,  чтобы  она

распорядилась этим по своему усмотрению.

   Дженни в замешательстве взяла деньги: ей не пришло в голову посмотреть,

сколько ей дали. Она терялась в обществе столь замечательного человека,  в

его великолепном жилище и плохо понимала, что делает.

   - Спасибо, - сказала она. - Вы назначите нам, в какой день приходить за

бельем?

   - Да, да, - ответил он. - Приходите  по  понедельникам.  В  понедельник

вечером.

   Она вышла, и он задумчиво притворил за нею дверь. Его  интерес  к  этим

людям был не совсем обычен. Несомненно, бедность и красота - сочетание,  к

которому трудно остаться  равнодушным.  Он  уселся  в  кресло  и  предался

приятным мыслям, на которые навело его посещение Дженни. Почему бы ему  не

помочь этой семье?

   - Надо узнать, где они живут, - решил он наконец.

   В последующие недели Дженни  регулярно  приходила  за  бельем.  Сенатор

Брэндер все больше интересовался ею и  вскоре  сумел  победить  робость  и

неловкость, овладевавшие ею в его присутствии. Помогло, в  частности,  то,

что он стал называть ее просто по имени. Это началось с третьего посещения

Дженни, и потом, почти бессознательно, он стал все чаще называть ее так.

   Едва ли можно сказать, что это выходило  у  него  по-отечески  -  такое

отношение к кому-либо было очень мало ему свойственно. Но, разговаривая  с

этой  девушкой,  он  чувствовал  себя  каким-то  помолодевшим  и   нередко

спрашивал себя, неужели она не заметит и не оценит, что в нем еще  столько

юношеского.

   А Дженни совсем покорили блеск и пышность, окружавшие этого человека, и

- хотя она этого и не сознавала - сам Брэндер. Таких обаятельных людей она

еще никогда не встречала. Все, что принадлежало ему, было прекрасно,  все,

что он делал,  -  благородно,  значительно,  достойно  уважения.  Неведомо

откуда,  быть  может,  от  каких-нибудь  своих  немецких  предков,  Дженни

унаследовала способность понимать и ценить все это. Жить нужно именно так,

как живет этот человек. Особенно нравилось Дженни его великодушие.

   Восхищение сенатором отчасти передалось Дженни  от  матери,  у  которой

голос чувства всегда звучал  громче,  чем  голос  рассудка.  Когда  Дженни

принесла ей десять долларов, миссис Герхардт была вне себя от радости.

   - Я только на улице увидела, что тут столько денег, - сказала Дженни. -

Он велел отдать их тебе.

   Миссис Герхардт взяла бумажку и,  бережно  держа  ее  в  ладонях,  ясно

представила себе сенатора - его статную фигуру и любезное обхождение.

   - Что за человек! - сказала она. - Какое у него доброе сердце!

   В этот вечер и на другой день миссис Герхардт только и говорила, что об

этом  сказочном  богаче,  о  том,  какой  он,  без  сомнения,   добрый   и

великодушный. Когда дело дошло до стирки, она терла его белье чуть  не  до

дыр, чувствуя, что, как бы она ни старалась, все будет мало. Сам  Герхардт

ни о чем не должен знать. Он человек таких строгих  правил,  что,  как  ни

велика нужда, жене было  бы  нелегко  убедить  его  взять  лишние  деньги,

которые ими не заработаны. Поэтому она ничего не сказала, а  просто  стала

покупать на эти деньги хлеб и мясо - совсем понемногу,  чтобы  неожиданное

богатство так и осталось незамеченным.

   Отношение  матери  к  сенатору  передалось  и  Дженни,  и,   бесконечно

благодарная ему, она стала разговаривать с ним проще и принужденнее. У них

установились настолько хорошие отношения, что,  заметив,  как  понравилась

Дженни маленькая кожаная  рамка  для  фотографий,  стоявшая  на  туалетном

столе, Брэндер подарил ей эту вещицу. Всякий раз, как Дженни  приходила  к

нему, он под каким-нибудь предлогом задерживал ее и скоро понял,  что  эту

юную, кроткую девушку до глубины  души  оскорбляет  нужда,  в  которой  ей

приходится жить, и что она стыдится своей бедности. Это искренне восхищало

его, и он, глядя на ее жалкое платье и изношенные башмаки, спрашивал себя,

как бы ей помочь, не обидев.

   Нередко он подумывал о том, чтобы как-нибудь вечером  пойти  за  нею  и

самому посмотреть, в каких условиях живет ее семья. Но ведь  он  как-никак

член сената Соединенных Штатов, а эти люди, должно быть, ютятся где-нибудь

на убогой окраине. И он отбросил эту мысль  благоразумие  на  время  взяло

верх, и задуманный визит был отложен.

   В начале декабря сенатор Брэндер на три недели вернулся в Вашингтон,  и

в один прекрасный день миссис Герхардт и Дженни с удивлением  узнали,  что

он уехал. Он платил им за стирку не  меньше  двух  долларов  в  неделю,  а

иногда и пять. Быть может, он  не  представлял  себе,  какую  брешь  в  их

бюджете пробьет его отъезд. Но делать было нечего, и им  пришлось  кое-как

сводить концы с концами. Сам Герхардт теперь чувствовал себя лучше; обойдя

немало фабрик в тщетных поисках работы, он обзавелся  козлами  и  пилой  и

ходил из дома в дом, предлагая напилить дров. Работы было немного, но,  не

щадя сил, он все же ухитрялся заработать два, а иногда  и  три  доллара  в

неделю. Этих денег вместе с заработком жены и тем,  что  давал  Себастьян,

хватало на хлеб - но и только.

   Наступала веселая пора рождества, и нужда казалась Герхардтам  особенно

горькой. Немцы любят справлять рождество с большой торжественностью. В эти

дни всего нагляднее проявляется сила их родительских  чувств.  Они  высоко

ценят  радости  детства  и  стараются,  чтобы  малыши  всласть  натешились

забавами и  игрушками.  Перед  рождеством,  работая  пилой,  Герхардт-отец

немало думал обо всем этом. Как бы ему хотелось  порадовать  и  побаловать

подарками маленькую Веронику - ведь она так долго была больна! Как  бы  он

хотел подарить всем детям по  паре  крепких  башмаков  и  сыновьям  теплые

шапки, а дочкам нарядные капоры. В прошлые годы  они  всегда  получали  на

рождество игрушки и сласти. Ему горько было думать, что  настанет  снежное

утро праздника, а стол не будет щедро заставлен  всем,  чего  так  хочется

детям.

   Что до миссис Герхардт, ее чувства легче вообразить, чем  описать.  Она

так болезненно переживала все это, что просто не в силах была заговорить с

мужем о близящемся роковом дне. В надежде  сэкономить  деньги  на  покупку

тонны угля и избавить злополучного Джорджа от ежедневного паломничества на

угольный склад, она ухитрилась отложить три доллара - и вот теперь  решила

потратить  эти  деньги  на  рождественские  подарки.  Герхардт-отец   тоже

потихоньку сберег два доллара,  рассчитывая  в  сочельник,  в  критическую

минуту, их выложить и хоть немного успокоить и порадовать жену.

   Но когда наступил сочельник, эти жалкие пять долларов  оказались  очень

слабым утешением. В городе царила праздничная суета.  Бакалейные  магазины

были разукрашены остролистом. Магазины игрушек  и  кондитерские  ослепляли

своим великолепием: тут было все, что только может понадобиться уважающему

себя Санта-Клаусу. И  родители  и  дети  смотрели  на  витрины  -  одни  с

тоскливым сознанием своей горькой нужды, другие - с неистовым восторгом  и

едва сдерживаемой жаждой обладать этими сокровищами.

   Герхардт не раз говорил при детях:

   - Санта-Клаус в этом году очень  беден.  Он  не  может  принести  много

подарков.

   Но, ребенка, даже самого бедного, не заставишь в это  поверить.  Всякий

раз отец видел, что, несмотря на его предупреждения, глаза детей горят все

тем же радостным ожиданием.

   Рождество приходилось на вторник, и накануне, в понедельник, в школе не

было занятий. Уходя в отель, миссис Герхардт посоветовала Джорджу  набрать

побольше  угля,  чтобы  хватило  на  завтрашний  день.  Джордж  сейчас  же

отправился в депо, взяв с собою двух младших сестер, но угля было мало, им

не скоро удалось наполнить свои корзинки, и к вечеру у них  оказался  лишь

очень скудный запас.

   - Ты ходил за углем? - первым делом спросила миссис Герхардт, когда она

в тот вечер вернулась из отеля.

   - Ходил, - ответил Джордж.

   - На завтра хватит?

   - По-моему, хватит.

   - Пойдем-ка, я посмотрю.

   И, взяв лампу, они вышли в сарай, где был сложен уголь.

   - О господи! - воскликнула миссис Герхардт. - Да тут совсем мало! Пойди

сейчас же и принеси еще.

   - Ну вот, - протянул Джордж, надув губы. - Я уже ходил,  пускай  теперь

Басс идет.

   Басс пришел с работы  ровно  в  четверть  седьмого  и  сейчас  мылся  и

одевался, собираясь в город.

   - Нет, - сказала миссис Герхардт. - Басс работал целый день. Ты  должен

пойти сам.

   - Мне неохота, - проворчал Джордж.

   - Очень хорошо, - сказала миссис Герхардт. - А если завтра нечем  будет

топить, тогда что?

   Они вернулись в дом, но самолюбие Джорджа было слишком  сильно  задето,

чтобы он мог считать вопрос решенным.

   - Басс, ты тоже иди, - еще с порога крикнул он старшему брату.

   - Куда это?

   - За углем.

   - Вот еще, - ответил Басс. - За кого ты меня принимаешь?

   - Ну, тогда и я не пойду, - упрямо тряхнув головой, сказал Джордж.

   - А почему ты сегодня не набрал угля? - резко спросил брат.  -  У  тебя

был на это целый день.

   - Да-а, я собирал, - сказал Джордж. - Только угля было очень мало.  Где

же я его возьму, раз его нет?

   - Наверное, плохо собирал, надо было постараться получше.

   - В чем дело? - спросила Дженни; она вернулась позже матери, так как по

дороге заходила в лавку, и теперь, едва переступив порог,  сразу  заметила

надутое лицо Джорджа.

   - Басс не хочет идти со мной за углем.

   - А разве ты днем ничего не набрал?

   - Набрал, да мама говорит - мало.

   - Я пойду с тобой, - сказала сестра. - Пойдешь с нами, Басс?

   - Нет, холодно ответил молодой франт; он завязывал  галстук  и  злился,

что ему мешают.

   - Да там и нет угля, - сказал Джордж. - Разве что с платформы скинем. А

когда я ходил, так и платформ с углем не было.

   - Уж наверно были! - воскликнул Басс.

   - Не было, - повторил Джордж.

   - Пожалуйста, не спорь, - сказала Дженни. - Бери корзинки и  пойдем,  а

то будет поздно.

   Другие дети, очень любившие старшую сестру, тоже собрались идти с  нею:

Вероника взяла корзиночку, Марта  и  Уильям  -  ведра,  Джордж  -  большую

корзину для белья, которую им  с  Дженни  предстояло  наполнить  и  тащить

вдвоем. И тут Басс, тронутый готовностью сестры поправить дело и  все  еще

сохранявший к ней какие-то братские чувства, предложил:

   - Вот что, Джен.  Ты  иди  с  малышами  к  Восьмой  улице  и  обожди  у

платформы. Я тоже там буду. Только, когда я подойду, чтоб никто из  вас  и

виду не подал, что вы меня знаете. Просто скажите: "Мистер, сбросьте  нам,

пожалуйста, немножко угля!" Я залезу на платформу и сброшу  сколько  надо.

Поняли?

   - Хорошо, - сказала Дженни, очень довольная.

   Они вышли из дому в снежную вечернюю  мглу  и  направились  к  железной

дороге.  Там,  где  улицу  пересекали  широкие  подъездные  пути  товарной

станции, стоял недавно прибывший состав, груженный углем. Дети укрылись  в

тени одного из вагонов. Пока они стояли, дожидаясь старшего брата,  пришел

вашингтонский  скорый  -  великолепный  длинный  экспресс  с   несколькими

спальными вагонами новейшего образца; сверкали большие зеркальные окна, за

ними виднелись  пассажиры,  утонувшие  в  мягких,  удобных  креслах.  Дети

невольно отпрянули, когда поезд с громом проносился мимо.

   - Какой длинный! - сказал Джордж.

   - Вот бы мне быть кондуктором в таком поезде! - вздохнул Уильям.

   Одна Дженни промолчала, но мысль  о  дальних  путешествиях,  о  роскоши

взволновала ее больше всех. Как  прекрасна,  должно  быть,  жизнь  богатых

людей!

   Вдалеке показался  Себастьян;  у  него  была  энергичная,  мужественная

походка, и все в нем выдавало человека, который знает себе  цену.  Он  был

необычайно упрям и решителен, и если бы дети не исполнили в  точности  его

наставления, он прошел бы мимо, даже не подумав им помочь.

   Однако Марта отнеслась к делу с должной серьезностью и  пропищала,  как

было велено: "Мистер, сбросьте нам, пожалуйста, немножко угля!"

   Себастьян резко остановился, посмотрел на  них,  как  на  чужих,  и  со

словами; "Что ж,  можно!"  -  взобрался  на  платформу  и  с  удивительным

проворством сбросил столько угля, что с избытком хватило на  все  корзины.

Потом, словно не желая задерживаться  в  столь  недостойном  обществе,  он

поспешно перешел через рельсы и скрылся из виду.

   На обратном пути они встретили  еще  одного  джентльмена,  на  сей  раз

настоящего, в цилиндре и великолепном плаще; Дженни его тотчас узнала. Это

был не кто иной, как сенатор Брэндер, только что вернувшийся из Вашингтона

и не  ожидавший  от  праздника  ничего  хорошего.  Он  приехал  тем  самым

экспрессом, который привлек внимание детей,  и,  желая  немного  пройтись,

налегке, с небольшим саквояжем в руках, направлялся в отель. И  вдруг  ему

показалось, что он увидел Дженни.

   - Это вы, Дженни? - окликнул он ее, замедляя шаг, чтобы вглядеться.

   Дженни, узнавшая его еще раньше, вскрикнула; "Ой, это мистер  Брэндер!"

- и, отпустив ручку корзины, велела младшим скорее нести  уголь  домой,  а

сама побежала в противоположную сторону.

   Сенатор Брэндер пошел за нею и несколько раз звал; "Дженни! Дженни!"  -

но напрасно. Потеряв надежду догнать девушку и вдруг поняв, что  заставило

ее убежать, он решил не смущать ее, повернулся и пошел за детьми. И снова,

как всегда при встречах с этой девушкой,  он  ощутил  всю  пропасть  между

своим и ее положением. Вот он - сенатор, а эти дети подбирают  на  рельсах

уголь. Какие радости принесет им завтрашний праздник?  Полный  сочувствия,

он с наилучшими намерениями шел за ними и вскоре увидел, как они  вошли  в

калитку и скрылись в убогом  домишке.  Сенатор  пересек  улицу  и  стал  в

негустой тени осыпанных снегом деревьев. Из  окна,  выходившего  во  двор,

падал желтый свет. Все вокруг было покрыто  снегом.  Из  сарая  доносились

голоса детей, и раз Брэндеру показалось, что он разглядел миссис Герхардт.

Немного погодя какая-то тень проскользнула в калитку. Он узнал ее.  Сердце

его забилось,  и,  сдерживая  волнение,  он  прикусил  губу.  Потом  круто

повернулся и зашагал прочь.

   Крупнейшим бакалейным торговцем в городе  был  некто  Мэннинг,  стойкий

приверженец Брэндера, очень гордившийся своим знакомством с  сенатором.  К

нему-то и явился в этот вечер сенатор Брэндер и застал его  за  конторкой,

поглощенного делами.

   - Мэннинг, - сказал он, - не можете ли вы сегодня же выполнить одно мое

поручение?

   - Ну, конечно, сенатор,  конечно!  -  сказал  бакалейщик.  -  Когда  вы

вернулись? Очень рад вас видеть. Я к вашим услугам.

   - Подберите все, что нужно для праздника семье в восемь человек - отец,

мать и шестеро детей: елку, угощения, игрушки... словом вы понимаете.

   - Конечно, конечно, сенатор.

   - С расходами не считайтесь. Пошлите всего вдоволь. Я дам вам адрес.  -

И он вынул записную книжку.

   - С  удовольствием  все  сделаю  сенатор,  -  продолжал  Мэннинг.  -  С

величайшим удовольствием. Вы всегда были великодушны.

   - Хорошо,  хорошо,  Мэннинг,  -  сказал  сенатор  и  нахмурился,  чтобы

сохранить  свое  достоинство  государственного  мужа.  -   Отправьте   все

немедленно, а счет пришлите мне.

   - С величайшим удовольствием,  -  только  и  мог  сказать  обрадованный

торговец.

   Сенатор вышел на улицу, но, вспомнив о стариках Герхардтах, зашел еще в

магазин обуви и готового платья и, сообразив, что понятия не имеет,  каких

размеров нужны вещи, заказал кое-что с правом обменять покупки. Покончив с

этим, он вернулся к себе.

   "Подбирают уголь... - снова думал он. - До чего же я был  невнимателен.

Впредь не следует забывать о них".

 

 

 

        Глава 4

 

   Желание убежать, которое охватило Дженни при виде сенатора, объяснялось

тем, что она считала свое  положение  унизительным.  Ведь  сенатор  о  ней

хорошего мнения, какой стыд, что он застиг ее за столь низменным занятием!

Она наивно воображала, что его интерес к ней вызван чем угодно, только  не

ею самой.

   Когда она вернулась домой, дети уже рассказали матери о ее бегстве.

   - Что это с тобой случилось?  -  спросил  Джордж,  когда  она  вошла  в

комнату.

   - Да ничего, - ответила она, но  тут  же  объяснила  матери:  -  Мистер

Брэндер проходил мимо и увидел нас.

   - Вот как? - негромко воскликнула миссис Герхардт.  -  Стало  быть,  он

вернулся. Но почему же ты убежала, глупенькая?

   - Просто мне не хотелось, чтобы он меня видел.

   - Ну, может, он тебя и не узнал, - сказала мать не без сочувствия.

   - Да нет, узнал, - прошептала Дженни. - Он меня раза три окликнул.

   Миссис Герхардт покачала головой.

   - Что случилось? - спросил  Герхардт,  услышав  разговор  и  выходя  из

соседней комнаты.

   - Ничего, - ответила жена, которой вовсе не хотелось  объяснять,  какую

большую роль сенатор стал играть в их жизни. -  Какой-то  человек  напугал

их, когда они несли уголь.

   Позже в тот же вечер прибыли  рождественские  подарки  и  повергли  все

семейство в необычайное волнение. Герхардт и его жена  не  могли  поверить

своим  глазам,  когда  фургон  бакалейщика  остановился  у  их  дверей   и

рассыльный,  здоровый  малый,  стал  перетаскивать  в  дом  пакеты.  После

безуспешных попыток убедить рассыльного, что он ошибся, Герхардты с вполне

понятной радостью стали рассматривать всю эту благодать.

   - Да вы не беспокойтесь, - уверенно сказал рассыльный. - Уж я знаю, что

делаю. Ваша фамилия Герхардт, верно? Ну вот, это вам и есть.

   Миссис Герхардт не могла усидеть на месте и, взволнованно потирая руки,

повторяла:

   - Ну, разве не чудесно!

   Сам  Герхардт  расчувствовался  при   мысли   о   щедрости   неведомого

благодетеля и склонен был приписать случившееся доброте крупного  местного

фабриканта, у которого  он  когда-то  служил  и  который  неплохо  к  нему

относился.  Миссис  Герхардт  подозревала  истинный  источник  неожиданной

радости и была тронута до слез, но промолчала. Дженни же сразу догадалась,

чьих это рук дело.

   На второй день рождества Брэндер встретился в отеле с миссис Герхардт -

Дженни осталась дома присматривать за хозяйством.

   -  Как  поживаете,  миссис  Герхардт?  -  приветливо   воскликнул   он,

протягивая руку. - Как встретили праздник?

   Бедная миссис Герхардт  робко  пожала  его  руку;  глаза  ее  мгновенно

наполнились слезами.

   - Ну-ну, - сказал он, похлопывая ее по плечу. - Не надо плакать.  И  не

забудьте взять у меня белье в стирку.

   - Не забуду, сэр! - ответила она и хотела еще что-то сказать, но он уже

отошел.

   Теперь Герхардт постоянно слышал об удивительном сенаторе из  отеля,  о

том какой он любезный и как много платит за стирку. Простодушный  труженик

легко поверил, что мистер Брэндер - добрейший и благороднейший человек.

   Дженни и сама думала так же и все больше восхищалась сенатором.

   Она становилась так женственна, так хороша  собой,  что  никто  не  мог

равнодушно пройти мимо. Она была высокая, великолепно сложена.  В  длинном

платье, в наряде светской женщины она была бы прекрасной парой для  такого

представительного мужчины, как сенатор.  У  нее  были  удивительно  ясные,

живые глаза, чудесный цвет лица, ровные, белые зубы. И при  том  она  была

умна, чутка и очень наблюдательна.  Ей  недоставало  только  воспитания  и

уверенности,  которой  никогда  не  бывает  у  человека,  сознающего  свое

зависимое,  подчиненное  положение.  Необходимость   заниматься   стиркой,

разносить белье и принимать всякую малость как благодеяние связывала ее.

   Теперь она дважды в неделю приходила в отель; сенатор Брэндер  держался

с нею приветливо и непринужденно, и она отвечала  ему  тем  же.  Он  часто

делал небольшие подарки ей, ее сестрам и братьям и всегда  говорил  с  нею

так просто и искренне, что под  конец  ощущение  разделяющей  их  пропасти

исчезло, и она стала видеть в нем не  столько  важного  сенатора,  сколько

великодушного друга. Однажды он спросил, не хочет ли  она  учиться,  думая

при этом, что образование  сделало  бы  ее  еще  привлекательней.  Наконец

как-то вечером он подозвал ее:

   - Идите-ка сюда поближе, Дженни.

   Она подошла, и он вдруг взял ее за руку.

   - Ну-ка, Дженни, - сказал он, весело и  пытливо  глядя  ей  в  лицо,  -

скажите, что вы обо мне думаете?

   - Не знаю, - ответила она, застенчиво  отводя  глаза.  -  А  почему  вы

спрашиваете?

   - Нет, знаете, - возразил он. - Есть же у вас какое-то мнение обо  мне.

Вот и скажите, какое?

   - Никакого нет, - простодушно ответила она.

   - Нет, есть - повторил  он;  ее  явная  уклончивость  забавляла  его  и

вызывала любопытство. - Должны же вы что-нибудь обо мне думать. Что же?

   - Вы спрашиваете, нравитесь ли вы  мне,  да?  -  бесхитростно  спросила

Дженни, глядя сверху на львиную гриву черных с проседью  волос,  благодаря

которой красивое лицо сенатора казалось почти величественным.

   - Да, - ответил он, немного разочарованный.

   Ей не хватало умения кокетничать.

   - Ну, конечно, вы мне нравитесь, - с милой улыбкой сказала она.

   - И вы никогда больше ничего не думали обо мне?

   - Я думаю, что вы очень добрый, - ответила Дженни,  робея  еще  больше;

она только теперь заметила, что он все еще держит ее руку.

   - И это все? - спросил он.

   - Разве этого мало? - сказала она, и ресницы ее дрогнули.

   Сенатор  смотрел  на  девушку,  и  ее  ответный   взгляд   -   веселый,

дружески-прямой - глубоко волновал его. Он молча изучал  ее  лицо,  а  она

отвернулась и поежилась, чувствуя, хотя едва ли понимая все значение этого

испытывающего взгляда.

   - Ну, а я думаю, - сказал он наконец, - что вы замечательная девушка. А

вам не кажется, что я очень милый человек?

   - Кажется, - без запинки ответила Дженни.

   Сенатор откинулся в кресле и  рассмеялся  -  так  забавно  это  у  него

получилось. Она с любопытством посмотрела на него и улыбнулась.

   - Чему вы смеетесь? - спросила она.

   - Вашему ответу. Хотя мне не следовало бы смеяться. Вы меня ни капельки

не цените. Наверно, я вам совсем не нравлюсь.

   - Нет, нравитесь, - серьезно ответила она. - Вы такой хороший.

   По ее глазам было ясно, что она говорит от души.

   - Так, - сказал он, мягко притянул девушку к себе и поцеловал в щеку.

   Дженни ахнула и выпрямилась, изумленная и испуганная.

   Это было нечто  новое  в  их  отношениях.  Расстояние  между  Дженни  и

государственным деятелем мгновенно исчезло. Она увидела  в  нем  то,  чего

прежде не замечала. Он сразу показался ей моложе. Он относится к ней как к

женщине, он в нее влюблен. Она не знала, что делать, как себя держать.

   - Я испугал вас? - сказал он.

   Она посмотрела на этого человека, которого привыкла глубоко уважать,  и

с улыбкой ответила только:

   - Да, испугали.

   - Это потому, что вы мне очень нравитесь.

   Подумав минуту, Дженни сказала:

   - Мне надо идти.

   - Ну вот, - жалобно сказал Брэндер, - неужели вы из-за этого убегаете?

   - Нет, - ответила она, почему-то чувствуя себя неблагодарной, - но  мне

пора. Дома будут беспокоиться.

   - А вы не сердитесь на меня?

   - Нет, - сказала она чуть кокетливо, чего прежде никогда не бывало.

   Она почувствовала свою власть  над  ним,  и  это  было  так  ново,  так

удивительно, что оба они почему-то смутились.

   - Как бы то ни было, вы теперь моя, - сказал сенатор, вставая. - Отныне

я буду заботиться о вас.

   Дженни приятно было это слышать. "Ему впору творить чудеса, -  подумала

она, - он настоящий волшебник". Она оглянулась, и при мысли, что перед нею

открывается такая новая, удивительная жизнь, у нее закружилась  голова  от

радости. Не то, чтобы она вполне поняла, что он хотел сказать. Наверно, он

будет добр и великодушен, будет дарить ей прекрасные  вещи.  Понятно,  она

была счастлива. Она взяла сверток с бельем, за которым пришла, не  замечая

и не чувствуя несообразности своего положения, а  для  Брэндера  это  было

горьким упреком.

   "Она не должна разносить белье", - подумал он.  Нежность  и  сочувствие

поднялись в нем горячей волной. Он взял ее лицо в ладони, на этот раз  как

добрый покровитель.

   -  Ничего,  девочка,  -  сказал  он.  -  Вам  не  придется  вечно  этим

заниматься. Я что-нибудь придумаю.

   С того дня их отношения стали еще более простыми  и  дружескими.  Когда

Дженни пришла в следующий раз, сенатор, не задумываясь, предложил ей сесть

на ручку его кресла и стал подробно расспрашивать  о  том,  как  живут  ее

родные, чего хочет и о чем мечтает она сама. Он заметил, что на  некоторые

его вопросы она отвечает уклончиво, особенно о работе отца. Ей стыдно было

признаться, что отец ходит по дворам и  пилит  дрова.  Опасаясь,  что  тут

скрывается нечто более серьезное, Брэндер решил в ближайшие  дни  пойти  и

узнать, в чем дело.

   Так он и поступил в первое же свободное утро. Это было за  три  дня  до

того, как в конгрессе  началась  ожесточенная  борьба,  закончившаяся  его

поражением. В оставшиеся дни все равно уже ничего нельзя было предпринять.

Итак, Брэндер взял трость и зашагал к дому Герхардтов;  через  полчаса  он

уже решительно стучал в их дверь.

   Ему открыла миссис Герхардт.

   - Здравствуйте! - весело сказал он и, заметив ее смущение,  добавил:  -

Можно войти?

   При виде необыкновенного гостя добрая женщина  совсем  потерялась;  она

потихоньку вытерла руки старым заплатанным фартуком и наконец ответила:

   - Да, да, пожалуйста, войдите.

   Забыв закрыть дверь,  миссис  Герхардт  торопливо  провела  сенатора  в

комнату и, придвинув стул, пригласила его сесть.

   Брэндер пожалел, что так смутил ее.

   - Не беспокойтесь, миссис Герхардт, - сказал он. -  Я  просто  проходил

мимо и решил заглянуть к вам. Как здоровье вашего мужа?

   - Спасибо, он здоров, - ответила она. - Ушел на работу.

   - Значит, он нашел место?

   - Да, сэр, - ответила миссис Герхардт; она, как и Дженни,  не  решалась

сказать, что это за работа.

   - И дети, надеюсь, все здоровы и ходят в школу?

   - Да, - ответила миссис Герхардт.

   Она сняла фартук и смущенно теребила его.

   - Это хорошо. А где Дженни?

   Дженни как раз гладила белье; заслышав голос гостя, она бросила утюг  и

доску и убежала в спальню, где теперь поспешно приводила себя  в  порядок,

боясь, что мать не догадается сказать, будто ее нет дома,  и  не  даст  ей

возможности скрыться.

   - Она дома, - сказала миссис Герхардт. - Сейчас я ее позову.

   - Зачем же ты ему сказала, что я тут? - тихо упрекнула Дженни.

   - А что же мне было делать?

   Они не решались выйти к сенатору, а он тем временем осматривал комнату.

"Грустно, что столь достойные люди живут в такой  нужде,  -  думал  он,  -

хотелось бы как-то им помочь".

   - Доброе утро, - сказал он, когда Дженни наконец нерешительно  вошла  в

комнату. - Как поживаете?

   Дженни подошла к нему  и,  краснея,  протянула  руку.  Его  приход  так

взволновал ее, что она не могла вымолвить ни слова.

   - Решил зайти и посмотреть, как вы живете,  -  сказал  сенатор.  -  Дом

неплохой. Сколько же у вас комнат?

   - Пять, - ответила Дженни. - Вы извините, у нас беспорядок. Мы  сегодня

с утра гладили, поэтому тут все вверх дном.

   - Понимаю, - мягко сказал Брэндер. - Неужели вы думаете, что я этого не

пойму, Дженни? Не надо меня стесняться.

   Он говорил так же спокойно и дружески, как всегда, когда она  бывала  у

него, и это помогло Дженни прийти в себя.

   - Пусть вас не смущает, если я еще как-нибудь загляну  к  вам.  Я  буду

навещать. Мне хотелось бы повидать вашего отца.

   - Вот как, - сказала Дженни. - А его нету дома.

   Но пока они разговаривали, Герхардт со своей пилой и  козлами  как  раз

появился у калитки. Брэндер  увидел  его  и  тотчас  узнал  по  некоторому

сходству с дочерью.

   - А вот и ваш отец, если не ошибаюсь, - сказал он.

   - Неужто? - отозвалась Дженни, выглядывая в окно.

   Герхардт, поглощенный своими мыслями,  прошел  мимо  окна,  не  подымая

глаз. Он поставил козлы у стены, повесил пилу на гвоздь и вошел в дом.

   - Мать! - позвал он по-немецки, потом, не видя жены, подошел к двери  и

заглянул в столовую.

   Брэндер встал и протянул ему руку. Сутулый, жилистый  немец  подошел  и

пожал ее, вопросительно глядя на незнакомца.

   - Это мой отец, мистер Брэндер, - сказала  Дженни;  чувство  приязни  к

сенатору помогло ей победить застенчивость. - Папа,  это  мистер  Брэндер,

тот самый, что живет в отеле.

   - Какая, простите, фамилия? - переспросил  Герхардт,  поворачиваясь  от

одного к другому.

   - Брэндер, - сказал сенатор.

   - А, да! - Герхардт говорил  с  заметным  немецким  акцентом.  -  После

болезни я неважно слышу. Жена про вас поминала.

   - Я решил зайти познакомиться с вами, - сказал  сенатор.  -  У  вас,  я

вижу, большая семья.

   - Да, - сказал отец семейства; он  вспомнил,  что  на  нем  потрепанный

рабочий костюм, и ему хотелось поскорее уйти. - Шестеро ребят, и  все  еще

не пристроенные. Вот она - старшая дочка.

   В комнату вошла жена, и Герхардт поспешил воспользоваться случаем: - Уж

вы извините, я пойду. Сломал пилу, пришлось бросить работу.

   - Сделайте одолжение, - любезно сказал  Брэндер,  сразу  поняв,  о  чем

всегда умалчивала Дженни. Он, пожалуй, предпочел бы, чтобы у  нее  хватило

мужества ничего не скрывать.

   - Так вот, миссис Герхардт, - сказал  он,  когда  та  села,  напряженно

выпрямившись на стуле. - Я хотел бы, чтобы вы впредь не считали меня чужим

человеком. И хотел бы, чтобы вы подробно рассказали  мне  о  своих  делах.

Дженни не всегда со мной откровенна.

   Дженни молча улыбалась. Миссис Герхардт беспокойно сжимала руки.

   - Хорошо, - робко, с благодарностью ответила она.

   Они поговорили еще немного, и сенатор поднялся.

   - Передайте вашему мужу, - сказал он, - пусть зайдет в  понедельник  ко

мне в отель. Я постараюсь ему помочь.

   - Спасибо вам, - смущенно промолвила миссис Герхардт.

   - А сейчас мне пора, - прибавил Брэндер.  -  Так  не  забудьте  сказать

мужу, чтобы он пришел.

   - Ну конечно, он придет!

   Брэндер надел перчатку на левую руку и протянул правую Дженни.

   - Вот лучшее ваше сокровище, миссис  Герхардт,  -  сказал  он.  -  И  я

намерен отнять его у вас.

   - Ну уж, не знаю, как я без нее обойдусь, - ответила мать.

   - Итак, всего хорошего, - сказал сенатор, пожимая руку миссис  Герхардт

и направляясь к двери.

   Он кивнул на прощание и вышел, а с полдюжины соседей, видевших, как  он

входил в дом, провожали его из-за стен и занавесок любопытными взглядами.

   "Кто бы это мог быть?" - вот вопрос, который занимал всех.

   - Посмотри, что он мне дал, - сказала  дочери  простодушная  мать,  как

только за гостем закрылась дверь.

   Это была бумажка в десять долларов. Прощаясь, Брэндер незаметно  вложил

ее в руку миссис Герхардт.

 

 

 

        Глава 5

 

   Обстоятельства  сложились  так,  что  Дженни  чувствовала  себя  многим

обязанной сенатору и, вполне естественно, высоко ценила все, что он  делал

для нее и ее семьи. Сенатор дал ее отцу письмо к  местному  фабриканту,  и

тот принял Герхардта на службу. Это было, разумеется, не бог весть  что  -

просто место ночного сторожа, но все же  Герхардт  снова  работал,  и  его

благодарность не знала границ. Какой добрый человек  этот  сенатор,  какой

отзывчивый - таких больше нет на свете!

   Не была забыта и миссис Герхардт. Однажды Брэндер послал ей  платье,  в

другой раз - шаль. Все эти благодеяния делались отчасти из желания помочь,

отчасти - для собственного удовольствия, но  миссис  Герхардт  восторженно

приписывала их одной лишь доброте сенатора.

   А Дженни... Брэндер всеми способами старался завоевать  ее  доверие,  и

наконец ее отношение к нему стало настолько сложным, что  в  нем  очень  и

очень непросто было бы разобраться. А эта  юная,  неопытная  девушка  была

слишком наивна и беспечна, что бы хоть на миг задуматься о том, что  могут

сказать люди. С того памятного и  счастливого  дня,  когда  Брэндер  сумел

победить ее врожденную робость и с такой нежностью поцеловал  ее  в  щеку,

для них настала новая пора. Дженни почувствовала в нем друга - и чем проще

и непринужденнее он становился, с удовольствием освобождаясь от  привычной

сдержанности, тем лучше она его понимала. Они от души смеялись, болтали, и

он искренне наслаждался  этим  возвращением  в  светлый  мир  молодости  и

счастья.

   Все же временами его беспокоила мысль, от которой он не мог отделаться;

он поступает не так, как следует. Не сегодня-завтра люди  заметят,  что  в

отношениях с этой дочерью прачки он переходит  границы  благопристойности.

От внимания старшей горничной, вероятно, не укрылось, что Дженни,  приходя

за бельем или принося его, почти всегда задерживается у него в  номере  на

пятнадцать - двадцать минут, а то и на час. Брэндер понимал, что это может

дойти до ушей других служащих отеля, слухи распространятся по городу, и из

этого не выйдет ничего хорошего, но такие  соображения  не  заставили  его

вести себя по-другому. Он то успокаивал себя мыслью, что не делает  ничего

плохого для Дженни, то говорил себе, что не  может  лишиться  единственной

своей нежной привязанности. По совести говоря, разве он не  желает  Дженни

добра?

   Задумываясь над этим, Брэндер всякий раз решал, что не может отказаться

от Дженни. Нравственное удовлетворение, которое он  испытал  бы,  едва  ли

стоит боли, которую неминуемо принесет ему  такая  самоотверженность.  Ему

осталось не так уж долго жить. Обидно было бы умереть,  не  получив  того,

чего так хочешь.

   Как-то вечером он крепко обнял Дженни. В другой раз усадил ее к себе на

колени и стал рассказывать о своей жизни в Вашингтоне. Теперь  он  никогда

не отпускал ее без ласки  или  поцелуя,  но  все  это  были  лишь  слабые,

неопределенные попытки. Он не хотел слишком сильно ее тревожить.

   А Дженни в  простоте  душевной  наслаждалась  всем  этим.  В  ее  жизни

появилось столько нового, необычайного. Наивная,  неискушенная,  она  была

способна глубоко чувствовать; она еще ничего не знала о любви, но была уже

достаточно  взрослой,  чтобы  радоваться  вниманию  выдающегося  человека,

который удостоил ее своей дружбой.

   Как-то вечером, стоя рядом с его креслом,  она  провела  рукой  по  его

волосам, откинула их со лба, потом, от нечего делать,  вынула  у  него  из

кармана часы. Ее милое простодушие привело сенатора в восторг.

   - А вам хотелось бы иметь часы? - спросил он.

   - Еще бы, - со вздохом сказала Дженни.

   На другой день он зашел в ювелирный магазин и купил  золотые  часики  с

изящными фигурными стрелками.

   - Дженни, - сказал он, когда она пришла в следующий раз, - я  хочу  вам

кое-что показать. Посмотрите-ка, сколько времени на моих часах.

   Дженни достала часы из его жилетного кармана и широко раскрыла глаза.

   - Это не ваши часы! - удивленно воскликнула она.

   - Конечно, - ответил он, наслаждаясь ее недоумением, - они ваши.

   - Мои! - воскликнула Дженни. - Мои! Какая прелесть!

   - Они вам нравятся? - спросил Брэндер.

   Он был очень польщен и тронут ее восторгом. Лицо ее так и сияло,  глаза

блестели.

   - Это ваши часы, - сказал он. - Носите, да смотрите не потеряйте.

   - Какой вы добрый! - сказала Дженни.

   - Нет, - возразил Брэндер и, обняв ее  за  талию,  задумался  над  тем,

какую же он может получить награду. Потом он медленно  притянул  Дженни  к

себе, и тут она обвила руками его шею и благодарно прижалась щекою  к  его

щеке. Ничто не могло бы доставить ему большей радости. Многие годы  мечтал

он о том, чтобы испытать нечто подобное.

   Дальнейшее развитие этой идиллии на некоторое время прервали жаркие бои

за место в конгрессе. Под натиском противников сенатору Брэндеру  пришлось

сражаться не на жизнь, а на смерть. С величайшим изумлением он узнал,  что

могущественная  железнодорожная  компания,  всегда  относившаяся  к   нему

благожелательно, втайне энергично поддерживает и  без  того  опасного  для

него соперника. Брэндер  был  потрясен  этой  изменой,  им  овладевало  то

мрачное отчаяние, то  приступы  ярости.  Хоть  он  и  притворялся,  что  с

легкостью принимает удары судьбы, они больно его ранили. Он так давно  уже

не испытывал поражения... слишком давно.

   В эти дни Дженни  впервые  узнала,  что  такое  непостоянство  мужского

характера. Две недели она совсем  не  видела  Брэндера,  а  потом,  как-то

вечером, после весьма неутешительного разговора с  местным  лидером  своей

партии, он  ее  встретил  более  чем  холодно.  Когда  она  постучала,  он

приоткрыл дверь и сказал почти грубо:

   - Я не могу сегодня заниматься бельем. Приходите завтра.

   Дженни ушла, удивленная и огорченная таким приемом. Она не знала, что и

думать. В одно мгновение он вновь оказался на недосягаемой высоте,  чуждый

и далекий, и его уже нельзя было потревожить. Конечно, он может лишить  ее

своего дружеского внимания, раз ему так вздумалось. Но почему...

   Через день или два он начал раскаиваться, но не успел  исправить  дело.

Белье взяли и возвратили ему совершенно официально, и он, уйдя с головой в

свои дела, ни о чем не вспоминал до тех пор,  пока  не  потерпел  обидного

поражения: у противника оказалось на два голоса больше. Брэндер был совсем

угнетен и подавлен этим исходом. Что ему теперь оставалось делать?

   В таком состоянии застала его Дженни, от которой так и веяло  весельем,

надеждой, радостью жизни. Доведенный до отчаяния мрачными мыслями, Брэндер

заговорил с нею сначала просто для того, чтобы  развлечься;  но  незаметно

его уныние рассеялось, и вскоре он поймал себя на том, что улыбается.

   - Ах, Дженни, - сказал он ей, как  ребенку,  -  ваше  счастье,  что  вы

молоды. Это - самое лучшее, самое дорогое в жизни.

   - Правда?

   - Да, только вы этого еще не понимаете. Это всегда  начинаешь  понимать

слишком поздно.

   "Я люблю эту девушку, - сказал он себе  в  тот  вечер.  -  Я  хотел  бы

никогда с ней не расставаться".

   Но судьба готовила ему еще один удар. В отеле стали  поговаривать,  что

Дженни, мягко выражаясь,  ведет  себя  странно.  Дочь  прачки  никогда  не

убережется от неодобрительных замечаний, если в ее наряде,  что-нибудь  не

соответствует  ее  положению.  У  Дженни  увидали  золотые  часы.  Старшая

горничная сообщила об этом матери.

   - Я решила с вами поговорить, - сказала она. - Вам не следует  посылать

к нему дочь за бельем, а то уже пошли пересуды.

   Миссис Герхардт так растерялась и огорчилась, что не могла вымолвить ни

слова. Дженни ничего ей не говорила, но она даже сейчас не верила, что тут

есть повод для серьезного разговора. То, что сенатор подарил Дженни  часы,

растрогало ее и привело в восторг. Ей и в голову не приходило, что доброму

имени ее дочери грозит из-за этого какая-либо опасность.

   Она  вернулась  домой  очень  расстроенная  и   рассказала   Дженни   о

случившемся. Но та не признавала,  что  в  ее  поведении  есть  что-нибудь

плохое. Она смотрит на это совсем иначе. Однако она не рассказала подробно

о своих встречах с сенатором.

   - Какой ужас, что пошли такие толки! - сказала  мать.  -  И  ты  правда

подолгу остаешься у него в комнате?

   - Не знаю, - ответила Дженни, которую совесть заставляла  хоть  отчасти

признать истину, - может быть.

   - Но он никогда не говорил тебе ничего неподходящего?

   - Нет, - ответила дочь, не подозревая, что в ее отношениях с  Брэндером

может быть что-нибудь дурное.

   Если бы мать еще немного порасспросила Дженни, она бы узнала больше, но

для собственного душевного спокойствия она была рада  поскорее  прекратить

разговор. Хорошего человека всегда стараются оклеветать,  это  она  знала.

Дженни была немножко неблагоразумна. Люди всегда не  прочь  посплетничать.

Жизнь так тяжела, и разве могла бы бедная  девушка  поступать  иначе,  чем

поступала Дженни? От таких мыслей миссис Герхардт расплакалась.

   В конце концов она решила сама ходить к сенатору за бельем.

   Итак,  в  следующий  понедельник  она  постучалась  к  нему.   Брэндер,

ожидавший увидеть Дженни, был удивлен и разочарован.

   - А что случилось с Дженни? - спросил он.

   Миссис Герхардт надеялась, что он не заметит  подмены  или  по  крайней

мере ничего не скажет, и теперь не знала, что ответить. Она посмотрела  на

него простодушно и беспомощно и сказала:

   - Дженни не могла нынче прийти.

   - Но она не больна?

   - Нет.

   - Рад это слышать, - сказал он покорно. - А вы как себя чувствуете?

   Миссис Герхардт ответила на его любезные вопросы и простилась. После ее

ухода он задумался, спрашивая себя, что же могло произойти. Ему  и  самому

было странно, что его занимают такие вещи.

   Однако в субботу, когда белье  снова  принесла  мать,  он  почувствовал

неладное.

   - В чем дело,  миссис  Герхардт?  -  спросил  он.  -  С  вашей  дочерью

что-нибудь случилось?

   - Нет, сэр, - ответила она, слишком расстроенная, чтобы лгать.

   - Почему же она больше не приносит белье?

   - Я... я... - миссис Герхардт заикалась от волнения. - Она...  про  нее

стали нехорошо говорить... - с усилием сказала она наконец.

   - Кто стал говорить? - серьезно спросил Брэндер.

   - Здешние, в отеле.

   - Кто "здешние"? - Голос его зазвучал сердито.

   - Старшая горничная.

   - Ах, старшая горничная! - воскликнул сенатор. - И что же она говорит?

   Мать пересказала ему свой разговор со старшей горничной.

   - Вот как! - вскричал он в бешенстве. - Она  смеет  вмешиваться  в  мои

дела? Хотел бы я знать, почему люди не желают смотреть за собой и оставить

меня в покое. Знакомство со мной ничем  не  грозит  вашей  дочери,  миссис

Герхардт. Я не сделаю ей ничего плохого. Стыд и позор,  -  прибавил  он  с

возмущением, - девушка не может просто прийти ко мне  в  отель,  сразу  ее

начинают в чем-то подозревать. Я еще выясню, в чем тут дело.

   - Только вы не думайте, я тут ни при чем, - извиняющимся тоном  сказала

миссис Герхардт. - Я знаю, вы любите Дженни и не хотите ей зла. Вы столько

сделали для нее и для всех нас, мистер Брэндер, мне прямо совестно, что  я

не пускаю ее к вам.

   - Ничего, миссис  Герхардт,  -  сказал  он  спокойно.  -  Вы  правильно

поступили. Я вас нимало не осуждаю. Но меня возмущает, что по отелю  ходят

такие сплетни. Посмотрим, кто тут виноват.

   Миссис Герхардт побледнела от  волнения.  Она  боялась,  что  оскорбила

человека, который так много для них сделал. Если бы  только  сказать  ему,

объяснить все, чтобы он не думал, будто это она  распускает  сплетни.  Она

так боялась скандала.

   - Я хотела как лучше, - сказала она наконец.

   - Вы совершенно правы, - ответил он. - Я очень люблю Дженни. Мне всегда

приятно, когда она приходит. Я желаю ей добра, но может быть, лучше, чтобы

она не приходила, по крайней мере в ближайшее время.

   В тот вечер сенатор снова сидел в своем кресле и размышлял над тем, что

произошло. Оказывается, Дженни дорога ему, гораздо дороже, чем  он  думал.

Теперь, когда у него не было больше надежды видеть  ее  у  себя,  он  стал

понимать, как много значили для него ее короткие посещения.  Он  тщательно

обдумал все и понял, что сплетен в отеле не избежать: видно, он  и  впрямь

поставил девушку в очень неудобное положение.

   "Пожалуй, следует покончить с этой историей, - думал он. - Я  вел  себя

слишком неразумно".

   Придя к такому заключению, Брэндер отправился в Вашингтон  и  жил  там,

пока не истек срок его сенаторских полномочий. Затем вернулся в Колумбус и

стал  ждать,  что  президент  из  дружеского  расположения   поручит   ему

какой-нибудь ответственный пост за границей. Но ему  не  удавалось  забыть

Дженни. Чем дольше он оставался вдали от нее, тем больше жаждал  опять  ее

увидеть. Обосновавшись снова на старом месте, Брэндер  в  одно  прекрасное

утро взял трость и зашагал хорошо знакомой дорогой. Поравнявшись  с  домом

Герхардтов, он решил зайти, постучал у дверей и был встречен удивленными и

почтительными улыбками миссис  Герхардт  и  ее  дочери.  Он  неопределенно

пояснил, что был в отъезде, и завел речь о стирке, как будто ради этого  и

пришел. Потом, когда  ему  посчастливилось  остаться  на  несколько  минут

наедине с Дженни, он храбро приступил к делу.

   - Хотите завтра вечером со мной покататься? - спросил он.

   - Хочу, - ответила Дженни, для которой такое развлечение  было  ново  и

заманчиво.

   Брэндер с улыбкой потрепал ее по  щеке,  радуясь,  как  мальчишка,  что

снова ее видит. Казалось,  она  хорошеет  с  каждым  днем.  В  белоснежном

переднике, с туго заплетенными косами вокруг головы она была так мила, что

трудно было не залюбоваться ею.

   Брэндер подождал возвращения миссис Герхардт и поднялся  -  ему  больше

незачем было оставаться.

   - Завтра вечером я собираюсь с вашей дочкой на прогулку, - сказал он. -

Хочу с нею побеседовать о ее будущем.

   - Ну что ж, - сказала мать.

   Она  не  видела  в  этом  ничего  предосудительного.  Они   расстались,

обменявшись множеством улыбок и рукопожатий.

   - Золотое Сердце у этого человека, - заметила миссис Герхардт. - И  как

мило он всегда говорит про тебя, правда? Он  может  помочь  тебе  получить

образование. Ты должна гордиться его добрым отношением.

   - Я и горжусь, - чистосердечно призналась Дженни.

   - Не знаю, стоит  ли  рассказывать  об  этом  отцу,  -  сказала  миссис

Герхардт. - Он не любит, когда ты уходишь из дому по вечерам.

   В конце концов решили отцу ничего не говорить. Он, пожалуй, не поймет.

   Дженни была уже готова, когда Брэндер на другой день зашел за нею.  При

слабом свете скромной лампы он видел, что она приоделась ради этого случая

- на ней был ее лучший наряд. Бледно-лиловое ситцевое платье с  узенькими,

обшитыми  кружевом  манжетами  и  довольно  высоким  воротником,  идеально

накрахмаленное и отглаженное, подчеркивало ее безукоризненную  фигуру.  На

ней не было ни перчаток, ни каких-либо безделушек, ни хотя  бы  приличного

жакета, но со вкусом уложенные  волосы  украшали  ее  хорошенькую  головку

лучше любой модной шляпки, и нескольких  выбившихся  завитков  венчали  ее

легким  ореолом.  Когда  Брэндер  посоветовал  ей  надеть  жакет,  она  на

мгновение заколебалась, потом пошла в другую комнату и вернулась с простой

серой  шерстяной  пелериной  матери.  Тут  искренне   огорченный   Брэндер

догадался, что у нее вообще нет жакета,  и  она  собиралась  обойтись  без

него.

   "Она продрогла бы вечером, - подумал он, -  и,  конечно,  не  стала  бы

жаловаться".

   Он посмотрел  на  Дженни  и  в  раздумье  покачал  головой.  Потом  они

двинулись в путь, и Брэндер тотчас забыл обо  всем,  кроме  одного  -  что

Дженни рядом. Она болтала о том о сем свободно, с полудетским  увлечением,

которое казалось ему неотразимо очаровательным.

   - Послушайте, Дженни, -  сказал  он,  когда  она  залюбовалась  мягкими

очертаниями деревьев, чуть позолоченных слабым сиянием восходящей луны.  -

Вы необыкновенная девушка.  Я  уверен,  что,  если  бы  вам  хоть  немного

поучиться, вы писали бы стихи.

   - Думаете, я бы сумела? - наивно спросила она.

   - Думаю, девочка? - Брэндер взял ее за руку.  -  Думаю?  Да  я  в  этом

уверен. Вы самая милая мечтательница на свете. Конечно же, вы можете  быть

поэтом. Вы живете поэзией. Вы сама поэзия, дорогая моя. И не так уж важно,

умеете вы писать стихи или нет.

   Ничто не могло бы тронуть ее так, как эта похвала.  Он  всегда  говорит

такие милые вещи. Кажется, никто никогда и вполовину не любил и  не  ценил

ее, как он. И он такой добрый! Все это говорят. Даже отец.

   Они ехали все дальше. Потом,  словно  что-то  вспомнив,  Брэндер  вдруг

сказал:

   - Интересно, сколько времени. Пожалуй, нам  пора  возвращаться.  У  вас

часы с собою?

   Дженни вздрогнула: часы - она так боялась, что он заговорит о них!  Она

непрестанно ждала этого с той минуты, как он вернулся.

   За время его отсутствия в семье стало совсем туго с деньгами, и  Дженни

пришлось заложить часы. Одежда Марты пришла в такое состояние, что девочка

не могла больше ходить в школу. И вот,  после  долгих  обсуждений,  решено

было отказаться от часов.

   Басс отнес часы к соседнему ростовщику и  после  долгих  препирательств

заложил их за десять долларов. Миссис Герхардт  истратила  эти  деньги  на

детей и вздохнула с облегчением. Марта  стала  выглядеть  куда  приличнее.

Понятно, Дженни была этому рада.

   Но теперь, когда сенатор заговорил о своем подарке, ей показалось,  что

настал час возмездия. Она вся дрожала, и Брэндер заметил ее растерянность.

   - Что с вами, Дженни? - сказал он ласково. - Почему вы так вздрогнули.

   - Ничего, - ответила она.

   - При вас нет часов?

   Дженни медлила, ей казалось  невозможным  солгать.  Наступило  неловкое

молчание; потом Дженни сказала:

   - Нет, сэр.

   В голосе ее слышались слезы.

   Брэндер тотчас заподозрил  истину,  стал  настаивать,  и  она  во  всем

призналась.

   - Не надо огорчаться, дорогая, - сказал он.  -  Вы  лучшая  девушка  на

свете. Я выкуплю ваши часы. А впредь, когда  вам  что-нибудь  понадобится,

непременно приходите ко мне. Слышите? Непременно, обещайте мне. Если  меня

не будет в городе, напишите. Я больше никогда не потеряю вас  из  виду.  У

вас всегда будет мой адрес. Дайте  мне  только  знать,  и  я  вам  помогу.

Слышите.

   - Да, - сказала Дженни.

   - Вы мне это обещаете, правда?

   - Да, - ответила она.

   Минуту оба молчали.

   - Дженни, - сказал наконец сенатор;  под  влиянием  этого  по-весеннему

чудесного вечера его чувство прорвалось наружу, - я убедился, что не  могу

без вас жить. Вы бы согласились больше не расставаться со мной?

   Дженни смотрела в сторону, не совсем понимая, что он хочет сказать.

   - Не знаю, - неопределенно ответила она.

   Так вот, подумайте  об  этом,  -  мягко  сказал  Брэндер.  -  Я  говорю

серьезно. Хотели бы вы стать моей женой и уехать на несколько лет учиться?

   - Уехать и поступить в школу?

   - Да, после того как мы поженимся.

   - Пожалуй, да... - ответила Дженни.

   Она подумала о матери. Быть может, этим она помогла бы родным.

   Брэндер повернулся к ней, стараясь рассмотреть выражение ее лица.  Было

довольно светло. На  востоке  над  вершинами  деревьев  вставала  луна,  и

бесчисленные звезды уже побледнели в ее лучах.

   - Неужели я вам совсем безразличен, Дженни? - спросил он.

   - Нет!

   - Но вы больше  никогда  не  приходите  ко  мне  за  бельем,  -  горько

пожаловался он.

   Это ее тронуло.

   - Я не виновата, - ответила она. - Что же я могу поделать. Мама думает,

что так будет лучше.

   - Она права, - согласился Брэндер. - Не огорчайтесь. Я просто  пошутил.

Но вы бы с удовольствием пришли, если бы могли, правда?

   - Да, - чистосердечно ответила она.

   Он взял ее руку и пожал так ласково,  что  его  слова  вдвойне  тронули

Дженни. Она порывисто обняла его.

   - Вы такой добрый, - сказала она с дочерней нежностью.

   - Дженни, девочка моя, - с глубоким чувством произнес Брэндер, -  я  на

все готов ради вас.

 

 

 

        Глава 6

 

   Отец злополучного  семейства,  Уильям  Герхардт,  родом  саксонец,  был

человек  незаурядный.  Еще   восемнадцатилетним   юношей   он   возмутился

несправедливостью закона о всеобщей воинской повинности и бежал в Париж. А

оттуда он переправился в Америку, эту землю обетованную.

   Прибыв сюда, он сначала подался из Нью-Йорка в Филадельфию, а  потом  и

дальше на Запад; некоторое  время  он  работал  на  стекольных  заводах  в

Пенсильвании. В одной живописной деревушке этого  нового  света  он  обрел

подругу жизни, о какой всегда мечтал. Это была скромная молодая американка

немецкого происхождения, и с  нею  он  переехал  в  Янгстаун,  а  затем  в

Колумбус, все время следуя за стекольным фабрикантом по  фамилии  Хеммонд,

чьи дела то процветали, то приходили в упадок.

   Герхардт был человек честный, и ему приятно было, что  люди  ценят  его

неспособность кривить душой.

   - Уильям, - нередко говорил ему хозяин, -  я  хочу,  чтобы  ты  у  меня

работал, потому что могу на тебя положиться.

   И эта похвала была для Герхардта дороже золота.

   Его честность, как и религиозные  убеждения,  была  заложена  в  нем  с

детства, вошла в плоть и кровь. Герхардт никогда над этим не  задумывался.

Его отец и дед были добропорядочные немецкие  ремесленники,  они  ни  разу

никого ни  на  грош  не  обсчитали,  и  эта  упрямая  честность  полностью

передалась ему.

   Он был истый лютеранин - аккуратное посещение церкви и соблюдение  всех

домашних обрядов укрепило за многие годы его взгляды и верования.  В  доме

его отца слово священника было законом, и Герхардт унаследовал  убеждение,

что  лютеранская  церковь  безупречна  и  ее  учение  о  загробной   жизни

непогрешимо и непререкаемо.  Жена  его,  формально  исповедовавшая  учение

меннонитов, охотно приняла  вероисповедание  мужа.  Итак,  семейство  было

вполне богобоязненное. Куда бы не приезжали Герхардты,  они  прежде  всего

вступали  в  число  прихожан  местной  лютеранской  церкви,  и   священник

становился желанным гостем в их доме.

   Мистер  Вундт,  пастырь  лютеран  города  Колумбуса,  был  искренним  и

ревностным  христианином,  и  притом  слепым,  нетерпимым  фанатиком.   Он

полагал, что, танцуя, играя в  карты  или  посещая  театр,  его  прихожане

рискуют спасением  души,  и  без  колебаний,  во  всю  силу  своих  легких

провозглашал, что те, кто не повинуется его предписаниям, будут  ввергнуты

в ад. Пить,  даже  умеренно,  -  грех.  Курить...  ну,  он  и  сам  курил.

Целомудрие до брака и затем соблюдение его святости строго обязательны для

каждого христианина. Нет спасения, говорил он,  той  девушке,  которая  не

сумеет соблюсти своей чистоты, и родителям, которые допустят,  чтобы  дочь

согрешила.  Они  будут  ввергнуты  в   ад.   Неуклонно   следуйте   стезей

добродетели, дабы избегнуть  вечной  кары,  ибо  гнев  праведного  господа

неминуемо настигнет грешника.

   Герхардт, его жена и Дженни безоговорочно принимали учение своей церкви

в истолковании мистера Вундта. Но Дженни, в сущности, соглашалась со всеми

этим просто формально. Религия пока что не имела на нее решающего влияния.

Приятно знать, что существует рай, пугает мысль, что существует ад.  Юноши

и девушки должны хорошо себя вести  и  слушаться  родителей.  В  остальном

религиозные понятия Дженни были довольно смутны.

   Герхардт-отец был убежден, что каждое слово,  произнесенное  с  кафедры

его церкви, - непреложная истина.  Загробная  жизнь  казалась  ему  вполне

реальной.

   А годы шли, жизнь становилась все более непонятной  и  необъяснимой,  и

Герхардт отчаянно цеплялся за религиозные догмы, которые давали  ответ  на

все вопросы. О, если бы он мог быть столь честным и стойким,  что  господь

не имел бы никаких оснований его отвергнуть!  Он  трепетал  не  только  за

себя, но и за жену и детей. Ведь настанет день, когда ему придется за  них

ответить. Не приведет ли их  всех  к  погибели  его  слабость  и  неумение

внушить им законы вечной жизни? Он рисовал в своем воображении муки ада  и

спрашивал себя, что ждет его и его близких в последний час.

   Естественно, что столь глубокая  религиозность  делала  его  суровым  в

обращении с детьми. Он косо  смотрел  на  развлечения  молодежи  и  на  ее

слабости. Будь его отцовская воля, Дженни никогда не узнала бы любви. Если

бы она и познакомилась где-нибудь в городе с молодыми людьми и  они  стали

бы за нею ухаживать, отец не пустил бы их на порог. Он забыл,  что  и  сам

когда-то был молод, и  теперь  заботился  только  о  спасении  души  своей

дочери. Итак, сенатор был совершенно новым явлением в ее жизни.

   Когда Брэндер  впервые  стал  принимать  участие  в  делах  семьи,  все

представления папаши Герхардта о том, что хорошо и  что  плохо,  оказались

несостоятельными. Он не знал, с какой меркой подойти  к  такому  человеку.

Брэндер не был  обычным  кавалером,  который  пытался  приударить  за  его

хорошенькой дочкой. Вмешательство сенатора в жизнь  Герхардта  было  столь

своеобразным и в то же время столь благовидным, что он стал играть  в  ней

важную роль, прежде чем кто-либо успел опомниться. Сам Герхардт  -  и  тот

был введен в заблуждение; он не ожидал из такого источника  ничего,  кроме

почета и пользы для себя и своей  семьи,  а  потому  преспокойно  принимал

заботы  сенатора  и  его  услуги.  Впрочем,  жена  не   говорила   ему   о

многочисленных  подарках,  полученных  от  Брэндера  и  до  и  после  того

чудесного рождества.

   Но однажды утром, когда Герхардт возвращался домой после ночной работы,

к нему подошел его сосед Отто Уивер.

   - Герхардт, - сказал он, - я хочу с тобой поговорить.  Я  тебе  друг  и

хочу рассказать, что я слышал. Видишь ли, соседи много болтают насчет того

человека, который ходит к твоей дочери.

   - К моей дочери? - повторил Герхардт, несказанно ошеломленный и задетый

этим неожиданным нападением. - О ком  ты  говоришь?  Я  не  знаю  никакого

человека, который ходит к моей дочери.

   - Разве? - спросил Уивер, удивленный  не  мене  своего  собеседника.  -

Немолодой человек, наполовину седой. Иногда ходит с тростью. Разве ты  его

не знаешь?

   Герхардт с озадаченным видом рылся в памяти.

   - Говорят, он прежде был сенатором, - неуверенно продолжал Уивер. -  Не

знаю точно.

   - А, сенатор Брэндер, - с некоторым облегчением сказал Герхардт. -  Да.

Он иногда заходит. Верно. Ну, так что же из этого?

   - Да ничего, - ответил сосед, - только вот люди сплетничают. Он уже  не

молод, знаешь ли. Твоя дочь иногда ходила с ним гулять. А люди это видели,

и теперь пошли пересуды. Вот я и подумал,  может,  тебе  следует  про  это

знать.

   Слова приятеля потрясли Герхардта до глубины души. Уж верно люди не зря

говорят такие вещи. Дженни и ее мать серьезно провинились. Все же  он,  не

колеблясь, выступил на защиту дочери.

   - Это друг нашей семьи, - смущенно сказал он. - Напрасно люди  говорят,

чего не знают. Моя дочь ничего плохого не сделала.

   - Ну, понятно. Тут ничего плохого нет, - сказал Уивер. -  Соседи  часто

болтают зря. Но мы с тобой старые друзья, и я подумал, может, тебе следует

знать...

   Еще  с  минуту  Герхардт  стоял  неподвижно,  приоткрыв  рот;  странная

беспомощность  овладела  им.  Как  страшно,  когда  люди  становятся  тебе

враждебны. Как важно,  чтобы  их  мнение  и  расположение  были  на  твоей

стороне. Он, Герхардт,  так  старался  жить,  соблюдая  все  установленные

правила! Почему бы людям не удовольствоваться этим и  не  оставить  его  в

покое?

   - Спасибо, что ты мне сказал, - пробормотал он, направляясь к дому. - Я

об этом подумаю. Всего доброго.

   Он воспользовался первым же удобным случаем, чтобы расспросить жену.

   - Чего ради сенатор Брэндер ходит к Дженни? - спросил он по-немецки.  -

Соседи уж стали сплетничать.

   - Тут нет ничего плохого, - ответила миссис Герхардт  тоже  по-немецки.

Вопрос явно застал ее врасплох. - Он приходил только два или три раза.

   - Но ты мне об этом не говорила, - возразил муж, возмущенный  тем,  что

она терпела поведение дочери и покрывала ее.

   -  Нет,  не  говорила,  -  ответила   миссис   Герхардт   в   полнейшем

замешательстве. - Он заходил только раза два.

   - Только! - воскликнул Герхардт,  поддаваясь  чисто  немецкой  привычке

повышать голос. - Только! Все соседи уже  судачат  об  этом.  На  что  это

похоже, скажи, пожалуйста?

   - Он заходил только раза два, - беспомощно повторила миссис Герхардт.

   - Сейчас подходит ко мне на улице Уивер,  -  продолжал  Герхардт,  -  и

говорит, что все соседи болтают про человека, с которым гуляет моя дочь. А

я ничего не знаю. Стою, как дурак, и молчу. Куда это годится? Что  он  обо

мне подумает.

   - Ничего тут такого нет, - возразила жена. - Дженни раза два  ходила  с

ним погулять. Он сам заходил сюда, к нам в дом.  Что  тут  такого,  о  чем

толковать? Неужели девушке уж и развлечься нельзя?

   - Но ведь он уже немолодой, - сказал Герхардт, повторяя слова Уивера. -

Человек видный, с положением. Чего ради он  ходит  к  такой  девушке,  как

Дженни?

   - Не знаю, - защищалась миссис Герхардт. - Он приходит к нам в  дом.  Я

за ним не знаю ничего плохого. Разве  я  могу  ему  сказать,  чтоб  он  не

приходил?

   И Герхардт умолк. Он знал сенатора с наилучшей стороны. В  самом  деле,

чего тут страшного?

   - Соседи всегда рады посплетничать. Им больше не о  чем  говорить,  вот

они и болтают про Дженни. Ты сам знаешь, она хорошая  девушка.  Зачем  они

сплетничают понапрасну? - Глаза доброй матери наполнились слезами.

   - Все это так, - проворчал Герхардт, - но ему  незачем  ходить  сюда  и

водить такую молоденькую девушку на прогулки. Это не годится, даже если  у

него и нет на уме ничего худого.

   Тут как раз вошла Дженни. Она слышала  голоса  родителей  из  комнатки,

которая служила спальней ей и сестре, но и не подозревала, какое  значение

имеет для нее этот разговор. Когда  она  вошла,  мать  повернулась  к  ней

спиной склонилась над столом, где готовила  печенье,  стараясь  скрыть  от

дочери покрасневшие глаза.

   - Что случилось? - спросила  Дженни,  немного  встревоженная  натянутым

молчанием родителей.

   - Ничего, - решительно ответил отец.

   Мать   даже   не   обернулась,   но   самая   ее   неподвижность   была

многозначительна. Дженни подошла к ней и тотчас увидела, что она плакала.

   - Что случилось? - удивленно повторила девушка, глядя на отца.

   Герхардт промолчал, открытое лицо дочери успокоило его страхи.

   - Что случилось? - мягко настаивала Дженни, обращаясь к матери.

   - Ах, это все соседи, - со вздохом отозвалась миссис  Герхардт.  -  Они

вечно судачат о том, чего не знают.

   - Опять про меня? - спросила Дженни, слегка краснея.

   - Вот видите, - заметил Герхардт в пространство, - она  сама  знает,  в

чем дело. Так почему вы мне не говорили, что он здесь бывает?  Все  соседи

толкуют об этом, а я до нынешнего дня  ничего  не  знал.  Что  это  такое,

спрашивается?

   - Ах, не все ли равно! -  воскликнула  Дженни,  охваченная  жалостью  к

матери.

   - Все равно? -  крикнул  Герхардт,  все  еще  по-немецки,  хотя  Дженни

отвечала ему по-английски. - Все равно, что  люди  останавливают  меня  на

улице и рассказывают про это? Постыдилась бы так говорить.  Я  всегда  был

хорошего мнения об  этом  Брэндере,  но  теперь,  раз  вы  мне  ничего  не

говорили, а про меж соседей пошли толки, я  уж  не  знаю,  что  и  думать.

Неужели я должен от соседей узнавать, что делается в моем доме?

   Мать и дочь  молчали.  Дженни  уже  стала  думать,  что  они  и  впрямь

совершили серьезную ошибку.

   - Я вовсе не делала ничего такого, что надо скрывать, - сказала она.  -

Просто один раз он возил меня кататься, вот и все.

   - Да, но ты мне об этом не рассказывала, - отвечал отец.

   - Я знаю, ты не любишь, когда я вечером ухожу  из  дому,  потому  и  не

рассказала. А скрывать тут нечего.

   - Он не должен был никуда возить тебя вечером, - заметил  Герхардт,  не

переставая тревожиться о том, что скажут люди. - Чего ему  от  тебя  надо?

Зачем он сюда ходит? Он слишком старый. У  такой  молоденькой  девушки  не

должно быть с ним ничего общего.

   - Ему ничего и не надо, он только  хочет  помочь  мне,  -  пробормотала

Дженни. - Он хочет на мне жениться.

   - Жениться? Ха! Почему же он  не  скажет  об  этом  мне?  -  воскликнул

Герхардт. - Я сам разберусь в этом деле. Не желаю, чтоб он  обхаживал  мою

дочь и чтоб все соседи про это сплетничали. И потом он слишком  старый.  Я

ему так и скажу. Он не должен играть добрым именем девушки.  И  чтоб  ноги

его здесь больше не было.

   Угроза Герхардта привела Дженни и ее мать в ужас. Неужели он  предложит

Брэндеру больше не являться к ним в дом? К  чему  это  приведет?  В  каком

положении они окажутся перед Брэндером?

   А Брэндер, конечно, снова пришел, когда Герхардт был на работе,  и  они

трепетали, как бы отец об этом не услышал. Через  несколько  дней  сенатор

зашел за Дженни, и они отправились погулять. Ни она,  ни  мать  ничего  не

сказали Герхардту. Но его не удалось долго держать в неведении.

   - Дженни опять гуляла с этим человеком? - спросил он на другой  день  у

жены.

   - Он заходил вчера вечером, - уклончиво ответила та.

   - А она ему сказала, чтоб он больше не приходил?

   - Не знаю. Навряд ли.

   - Ладно, я сам постараюсь положить этому конец, - отрезал Герхардт. - Я

с ним поговорю. Пускай только явится еще раз.

   И он трижды отпрашивался с работы и  каждый  раз  тщательно  следил  за

домом, проверяя, не принимают ли там гостя.  На  четвертый  вечер  Брэндер

явился и, вызвав необычайно взволнованную Дженни, пошел с нею гулять.  Она

боялась отца, боялась какой-нибудь некрасивой  сцены,  но  не  знала,  как

поступить.

   Герхардт в это время подходил к дому и видел, как она вышла. Этого было

достаточно.

   - Где Дженни? - приступил он к жене.

   - Куда-то вышла, - ответила та.

   - Я знаю куда, - сказал Герхардт. - Видел. Ну, пускай только вернуться.

Я с этим Брэндером потолкую.

   Он спокойно уселся и стал читать немецкую газету, исподлобья поглядывая

на жену; наконец стукнула калитка, и открылась  входная  дверь.  Тогда  он

поднялся.

   - Где ты была? - крикнул он по-немецки.

   Брэндеру, который никак не ожидал подобной сцены,  стало  и  досадно  и

неловко. Дженни отчаянно смутилась. На кухне в мучительной  тревоге  ждала

ее мать.

   - Я выходила погулять, - смущенно ответила девушка.

   - А разве я не говорил тебе, что бы ты больше не выходила по вечерам? -

сказал Герхардт, не обращая ни малейшего внимания на Брэндера.

   Дженни залилась краской, не в силах вымолвить ни слова.

   - В чем дело? - внушительно произнес Брэндер. - Почему  вы  так  с  нею

разговариваете?

   - Она не должна выходить из  дому,  когда  стемнеет,  -  грубо  ответил

Герхардт. - Я ей уже сколько раз говорил. Да и  вам  больше  незачем  сюда

ходить.

   - А почему? -  спросил  сенатор  после  короткого  молчания,  тщательно

выбирая слова. - Вот странно. Что плохого сделала ваша дочь?

   - Что она сделала? - крикнул Герхардт;  волнение  его  росло  с  каждой

минутой, и он все невнятнее выговаривал  английские  слова.  -  Нечего  ей

бегать по улицам на ночь глядя, когда надо сидеть дома. Я не  желаю,  чтоб

моя дочь уходила вечером с человеком, который ей в отцы годится Чего вы от

нее хотите? Она еще ребенок.

   - Чего я хочу? - сказал  сенатор,  стараясь  с  достоинством  выйти  из

положения. - Разумеется, я хочу беседовать с нею. Она уже взрослая, мне  с

нею интересно. Я хочу женится на ней, если она согласна.

   - А я хочу, чтобы вы ушли и забыли сюда  дорогу,  -  ответил  Герхардт,

теряя всякую способность рассуждать логично и впадая в самый  обыкновенный

отцовский деспотизм. - Я больше не желаю видеть вас в своем доме.  Мало  у

меня других несчастий, не хватает еще, чтобы у меня отняли дочь и погубили

ее доброе имя.

   - Потрудитесь  объяснить,  что  вы  этим  хотите  сказать,  -  произнес

сенатор, выпрямляясь весь рост. - Мне нечего стыдиться своих поступков.  С

вашей дочерью не произошло по моей вине  ничего  дурного.  И  я  хотел  бы

понять, в чем вы меня обвиняете.

   - Я хочу сказать... - Герхардт в возбуждении по нескольку раз  повторял

одно и то же: - Я... я хочу сказать, что все соседи говорят про то, как вы

сюда ходите, и катаете мою  дочь  в  коляске,  и  разгуливаете  с  ней  по

вечерам, и все это, когда меня нет дома, вот что я хочу  сказать.  Я  хочу

сказать, что ежели б у вас были честные намерения, вы не связывались бы  с

девочкой, которая годится вам в дочери. Люди раскрыли мне  на  вас  глаза.

Уходите отсюда и оставьте мою дочь в покое.

   - Люди! - повторил сенатор. - Мне дела нет до этих людей. Я люблю  вашу

дочь и прихожу к ней потому, что люблю ее. Я намерен жениться  на  ней,  а

если вашим соседям хочется болтать, пусть болтают. Это еще не значит,  что

вы можете оскорблять меня, даже не узнав моих намерений.

   Напуганная этой внезапной ссорой, Дженни попятилась к двери, ведущей  в

столовую; мать подошла к ней.

   - Отец вернулся, покуда вас не было, - сказала она дочери, задыхаясь от

волнения. - Что нам теперь делать?

   И, по обычаю всех женщин, они обнялись и  тихо  заплакали.  А  те  двое

продолжали спорить.

   - Ах, вот  как!  -  воскликнул  Герхардт.  -  Вы,  стало  быть,  хотите

жениться!

   - Да, - ответил сенатор, - именно жениться. Вашей  дочери  восемнадцать

лет, она может сама решать за себя. Вы оскорбили меня  и  надругались  над

чувствами вашей дочери. Так вот, имейте в виду, что этим дело не кончится.

Если вы можете обвинить меня еще в чем-нибудь,  кроме  того,  что  болтают

ваши соседи, потрудитесь высказаться.

   Сенатор стоял перед Герхардтом, как величественное воплощение правоты и

безупречности. Он  не  повышал  голоса,  не  делал  резких  жестов,  но  в

выражении его плотно сжатых губ была решимость и непреклонная воля.

   - Не хочу я больше с вами разговаривать, -  возразил  Герхардт,  слегка

сбитый с толку, но не испуганный. - Моя дочь - это моя дочь.  И  мое  дело

решать, гулять ли ей по вечерам и выходить ли за вас замуж.  Знаю  я  вас,

политиков. Когда мы познакомились, я вас считал  порядочным  человеком,  а

теперь вижу, как вы поступаете с моей дочерью, и знать вас больше не хочу.

Уходите отсюда, вот и весь разговор. Больше мне от вас ничего не надо.

   - Очень сожалею, миссис Герхардт, что мне  пришлось  вступить  в  такие

пререкания у вас в доме, -  сказал  Брэндер,  намеренно  отворачиваясь  от

разгневанного отца. - Я понятия не имел, что ваш муж возражает против моих

посещений. Во всяком случае, это ничего не меняет. Не огорчайтесь, дело не

так плохо, как кажется.

   Герхардт был поражен его хладнокровием.

   - Я ухожу, - продолжал  Брэндер,  снова  обращаясь  к  нему,  -  но  не

думайте, что я так это  оставлю.  Сегодня  вы  совершили  большую  ошибку.

Надеюсь, вы это поймете. Доброй ночи.

   Он слегка поклонился и вышел.

   Герхардт захлопнул за ним дверь.

   - Теперь, надеюсь мы от него избавились,  -  сказал  он.  -  А  тебе  я

покажу, как шататься вечерами по улицам, чтоб весь свет болтал про тебя.

   Больше на эту тему не было сказано ни слова, но по лицам  и  настроению

всех обитателей дома, в котором последующие дни царило гнетущее  молчание,

нетрудно было понять, что они переживают,  Герхардт  мрачно  раздумывал  о

том, что своей работой он обязан сенатору, и решил отказаться от места. Он

объявил, что в его доме не должно быть больше никакой стирки на  сенатора,

и,  не  будь  он  уверен,  что  работу  в  отеле  миссис  Герхардт   нашла

самостоятельно, он запретил бы и это. Во всяком случае, ни к чему хорошему

эта работа не привела. Не пойди жена в отель, не было бы и сплетен.

   А сенатор был очень  расстроен  досадным  происшествием.  Обывательские

сплетни всегда неприятны, но человеку с его  положением  оказаться  героем

такой сплетни и вовсе не пристало. Брэндер не знал, как поступить, и, пока

он колебался и раздумывал, прошло несколько  дней.  Затем  его  вызвали  в

Вашингтон, и он уехал так и не повидавшись с Дженни.

   Тем временем Герхардты по-прежнему перебивались как могли.  Разумеется,

они очень бедствовали, но Герхардт готов был мужественно переносить нужду,

лишь бы честь оставалась при нем. Однако бакалейщику надо было платить  не

меньше прежнего. Одежда детей неумолимо изнашивалась.  Пришлось  соблюдать

строжайшую экономию и приостанавливать уплату старых  долгов,  с  которыми

Герхардт пытался разделаться.

   Потом  настал  день,  когда  надо  было  внести  годовые  проценты   по

закладной,  а  вскоре  два  бакалейщика,  встретив  Герхардта  на   улице,

спросили, когда он вернет долг. Он без  колебаний  объяснил  им  состояние

своего кошелька и с подкупающей искренностью сказал, что  будет  стараться

изо всех сил и сделает все возможное. Но все же под ударами судьбы он  пал

духом. В часы работы он молился о том,  чтобы  небеса  смилостивились  над

ним, а днем, когда следовало бы выспаться и отдохнуть,  ходил  по  городу,

пытаясь подыскать  более  выгодное  место,  и  попутно  брался  за  всякую

случайную работу. В частности, он нанимался косить газоны.

   Миссис Герхардт умоляла его не убивать себя непосильной работой, но  он

отвечал, что иначе нельзя.

   - Нельзя мне отдыхать, когда люди останавливают меня на улице и  просят

расплатиться с долгами.

   Положение семьи было отчаянное.

   В довершение всего Себастьян попал в тюрьму. Виной  этому  была  старая

уловка с кражей угля, на которой он в конце концов попался. Как-то вечером

он залез на платформу, чтобы сбросить Дженни и детям немного угля, а агент

железнодорожной полиции поймал его. За последние два  года  на  дороге  не

прекращалось   расхищение   угля,   однако   пока   воровали    понемногу,

администрация  смотрела  на  это   сквозь   пальцы.   Но   когда   клиенты

грузоотправителей  пожаловались,  что  составы,  следующие   из   угольных

бассейнов Пенсильвании в Кливленд, Цинциннати,  Чикаго  и  другие  города,

теряют в пути тысячи фунтов угля, дело было передано в  руки  сыщиков.  Не

одни дети Герхардтов  старались  поживиться  на  железной  дороге.  Многие

жители Колумбуса постоянно занимались тем же, но случилось так, что именно

Себастьян попался и должен был понести кару в назидание всему городу.

   - А ну, слезай, - сказал сыщик, внезапно вынырнув из темноты.

   Дженни и дети побросали ведра и корзинки и кинулись бежать со всех ног.

Первым побуждением Себастьяна тоже было спрыгнуть на землю  и  удрать,  но

сыщик схватил его за полу пальто.

   - Стоп! - крикнул он. - Тебя-то мне и надо!

   - Пусти ты! - в бешенстве огрызнулся Себастьян, который был  отнюдь  не

трусливого десятка. Он был полон отваги и решимости и хорошо  понимал  всю

опасность своего положения.

   - Пусти, говорят тебе, - повторил он,  рванулся  и  чуть  не  опрокинул

сыщика.

   - Ну-ну, слезай,  -  сказал  тот  и  злобно  дернул  Себастьяна,  чтобы

доказать свою власть.

   Себастьян  спрыгнул  и  так  ударил  противника,  что  тот  пошатнулся.

Завязалась борьба, но тут проходивший  мимо  рабочий  подоспел  на  помощь

сыщику. Вдвоем они поволокли Басса на станцию и  передали  железнодорожной

полиции. Пальто его было разорвано, лицо и руки расцарапаны, глаз  подбит.

В таком виде Себастьян был заперт до утра.

   Дети прибежали домой, еще не зная, что случилось со старшим  братом,  и

ничего толком не могли рассказать, но когда пробило  девять  часов,  потом

десять, одиннадцать, а  Себастьян  все  не  возвращался,  миссис  Герхардт

обезумела от тревоги. Сын нередко приходил домой и в двенадцать, и в  час,

но мать чувствовала, что в этот вечер  с  ним  произошло  что-то  ужасное.

Когда  пробило  половину  второго,  а  Себастьян  так  и  не  явился,  она

расплакалась.

   - Надо пойти предупредить отца, - сказала она. - Видно, Себастьян попал

в тюрьму.

   Дженни  вызвалась  пойти;  Джорджа,  который  уже  спал  крепким  сном,

разбудили, чтобы он ее проводил.

   - Что такое? - с изумлением воскликнул Герхардт при виде детей.

   - Басс до сих пор не вернулся домой, - объяснила Дженни  и  рассказала,

как неудачно они в этот вечер ходили за углем.

   Герхардт тотчас бросил работу, вышел с детьми и направился в тюрьму. Он

догадался о том, что произошло, и сердце его сжималось.

   - Только этого не хватало! - беспокойно  повторял  он,  неловко  отирая

ладонью вспотевший лоб.

   В участке дежурный сержант кратко сообщил ему, что Басс арестован.

   - Себастьян Герхардт? - переспросил он, заглядывая в списки. - Да, есть

такой. Воровал уголь и оказал сопротивление представителю власти. Это  ваш

сын?

   - Ach Gott! - сказал Герхардт. - О господи! - повторил он,  в  отчаянии

ломая руки.

   - Хотите его видеть? - спросил сержант.

   - Да, да, - ответил отец.

   - Проведите его, Фред, - обратился тот к старику караульному. -  Пускай

повидает парня.

   Когда Герхардт, стоя в соседней комнате, увидел  входящего  Себастьяна,

встрепанного и избитого, силы изменили  ему  и  он  заплакал.  Он  не  мог

выговорить не слова.

   - Не плачь, папа,  -  храбро  сказал  Себастьян.  -  Я  ничего  не  мог

поделать. Ну, не беда. Утром меня выпустят.

   Герхардт весь дрожал, подавленный горем.

   - Не плачь, -  продолжал  Себастьян,  всячески  стараясь  сам  сдержать

слезы. - Со мной ничего не случится. Что толку плакать.

   - Я знаю, знаю, - горестно сказал старик, - но я  не  могу  удержаться.

Это все моя вина, ведь я позволял тебе этим заниматься.

   - Нет, нет, - возразил Себастьян, - ты тут ни при чем. А мама знает?

   - Да, знает. Дженни и Джордж только что пришли  ко  мне  и  сказали.  Я

только что узнал...

   И он снова заплакал.

   - Ну, не надо так расстраиваться, - сказал Себастьян; в  эту  минуту  в

нем пробудилось все лучшее,  что  было  в  его  натуре.  -  Все  уладится.

Возвращайся на работу и не горюй. Все уладится.

   -  Почему  у  тебя  щека  разбита?  -  спросил  отец,  глядя  на   него

покрасневшими от слез глазами.

   - А, это у меня вышла небольшая стычка с парнем, который меня  зацапал,

- храбро ответил юноша и через  силу  улыбнулся.  -  Я  думал,  что  сумею

удрать.

   - Напрасно ты это сделал, Себастьян, - сказал  Герхардт,  -  Это  может

тебе очень повредить. Когда будут разбирать твое дело?

   - Сказали, что утром, - ответил Басс. - В девять часов.

   Герхардт побыл еще немного с сыном; они потолковали о  том,  нельзя  ли

родным взять Басса на поруки, о штрафе и  о  грозной  опасности  тюремного

заключения, но так ни к чему и не пришли. Наконец Басс уговорил отца уйти,

но прощание вызвало  новый  взрыв  отчаяния;  Герхардта  вывели  за  дверь

потрясенного, убитого горем.

   "Плохо дело, - думая об отце, сказал себе Басс, когда его вели  обратно

в камеру. - И что-то будет с мамой..."

   Мысль о матери глубоко взволновала его.

   "Эх, жаль, что я не свалил того типа с первого удара, - подумал он. - И

какой же я дурак, что не удрал".

 

 

 

        Глава 7

 

   Герхардт был в отчаянии; он не  знал  никого,  к  кому  можно  было  бы

обратиться за помощью между двумя часами ночи и  девятью  утра.  Он  зашел

домой посоветоваться с женою, а затем вернулся на свой пост.  Что  делать?

Он вспомнил только одного человека, который мог бы и, пожалуй,  согласился

бы чем-нибудь помочь, - стекольного фабриканта Хеммонда; но его в то время

не было в городе. Впрочем, Герхардт этого не знал.

   К девяти часам он направился в суд один - решено  было,  что  остальным

членам семьи не следует там присутствовать. Миссис Герхардт немедленно обо

всем узнает: он сразу же вернется и все ей расскажет.

   В суде Себастьяну пришлось долго ждать, так как до  него  перед  судьей

должны были  предстать  еще  несколько  человек.  Наконец  его  вызвали  и

подтолкнули к барьеру.

   - Воровал уголь, ваша честь,  и  оказал  сопротивление  при  аресте,  -

пояснил арестовавший его полицейский.

   Судья внимательно посмотрел на Себастьяна; расцарапанное и избитое лицо

парня произвело на него неблагоприятное впечатление.

   - Итак, молодой человек, - сказал он, - что вы можете  сказать  в  свое

оправдание? Откуда у вас такой синяк под глазом?

   Себастьян посмотрел на судью, но ничего не ответил.

   - Это я его задержал, - сказал сыщик. -  Я  застал  его  на  платформе,

принадлежащей нашей компании. Он пробовал вырваться, а когда  я  стал  его

удерживать, он на меня накинулся. Вот и свидетель  есть,  -  прибавил  он,

указывая на рабочего, который помог ему задержать Себастьяна.

   - Это он вас ударил? - спросил судья,  заметив,  что  у  сыщика  распух

подбородок.

   - Да, сэр, - ответил тот, довольный, что будет вполне отомщен.

   - С вашего позволения, - вставил Герхардт, подаваясь вперед, - это  мой

сын. Его послали за углем. Он...

   - Мы не против, пускай подбирают то, что найдут  на  путях,  -  прервал

сыщик. - Но он сбрасывал уголь с платформы своим сообщникам, их  там  было

человек шесть.

   - Разве вы не в состоянии достаточно заработать и не  таскать  уголь  с

платформ? - спросил судья и, прежде чем  отец  или  сын  успели  ответить,

прибавил: - Чем вы занимаетесь?

   - Работаю по ремонту вагонов, - сказал Себастьян.

   - А вы? - обратился судья к Герхардту.

   - Я ночной сторож на мебельной фабрике Миллера.

   - Хм, - произнес судья, видя, что Себастьян продолжает держаться угрюмо

и вызывающе. - Так вот, с этого молодого человека можно снять обвинение  в

краже угля, но он, как видно, чересчур охотно  пускает  в  ход  кулаки.  В

Колумбусе и без того драк больше чем достаточно. Десять долларов.

   - С вашего позволения... - начал  Герхардт,  но  судебный  пристав  его

оттолкнул.

   - Я не желаю больше ничего слышать, - сказал судья. - Вот еще  упрямец.

Кто там следующий?

   Герхардт пробрался к сыну, пристыженный и все же довольный, что дело не

кончилось  хуже.  Денег  он  уж  как-нибудь  добудет,  думалось  ему.  Сын

участливо посмотрел на отца.

   - Все в порядке, - постарался он  успокоить  расстроенного  старика.  -

Только судья не дал мне слова сказать.

   - Хорошо, что он не присудил больше,  -  озабоченно  произнес  отец.  -

Теперь постараемся достать денег.

   Он отправился домой и сообщил встревоженной жене и детям  о  приговоре.

Миссис Герхардт побледнела,  но  все  же  почувствовала  облегчение:  ведь

десять долларов как-нибудь можно раздобыть. Дженни слушала приоткрыв рот и

глядя на отца большими глазами. Вся эта  история  была  для  нее  жестоким

ударом. Бедный Басс! Он всегда был такой  веселый  и  добродушный.  Просто

ужас, что он попал в тюрьму.

   Герхардт поспешил к великолепному особняку Хеммонда, но  фабриканта  не

было в городе. Тогда он подумал об адвокате по фамилии Дженкинс, с которым

был немного знаком, и пошел к нему в контору, но не застал и его. Было еще

несколько знакомых бакалейщиков и торговцев углем, но он  им  и  без  того

задолжал. Пастор Вундт, пожалуй, дал бы ему денег, но для  Герхардта  было

бы слишком мучительно признаться в случившемся столь достойному  человеку.

Он попробовал обратиться к  двум-трем  знакомым,  но  те,  удивленные  его

неожиданной и странной просьбой, ответили вежливым отказом. В четыре  часа

он вернулся домой, усталый и измученный.

   - Не знаю, что и делать, - сказал он безнадежным тоном. - Просто ума не

приложу...

   Дженни подумала о Брэндере, но хотя положение было  отчаянное,  она  не

осмелилась пойти просить его о помощи: она слишком хорошо понимала  запрет

отца и ужасное оскорбление, которое он нанес сенатору. Ее часы опять  были

заложены, а другого способа достать денег она не знала.

   Семейный совет длился до половины одиннадцатого,  и  все  же  придумать

ничего не удалось. Миссис Герхардт, глядя  в  пол,  упрямым,  однообразным

движением сжимала  руки.  Ее  муж  рассеянно  проводил  ладонью  по  своим

рыжеватым с проседью волосам.

   - Все без толку, - сказал он наконец. - Ничего я не могу придумать.

   - Иди спать, Дженни, - заботливо сказала мать.  -  И  остальных  уложи.

Незачем вам тут сидеть. Может, я  что-нибудь  придумаю.  А  вы  все  идите

спать.

   Дженни ушла к себе в комнату, но ей было не до сна. Вскоре после  ссоры

отца с сенатором она прочла в газете, что Брэндер уехал в Вашингтон. О его

возвращении не сообщали. И все же, может  быть,  он  уже  приехал.  Она  в

раздумье остановилась перед небольшим узким зеркалом,  которое  стояло  на

убогом столике. Вероника, спавшая с нею в  одной  комнате,  уже  улеглась.

Наконец решение Дженни окрепло.  Она  пойдет  к  сенатору  Брэндеру.  Если

только он в городе, он выручит Басса, Почему бы ей и не пойти - ведь он ее

любит. Он столько раз просил ее выйти за него замуж. Почему бы не пойти  и

не попросить его о помощи?

   Она  немного  поколебалась,  слушая  ровное  дыхание  Вероники,   потом

бесшумно отворила дверь, чтобы посмотреть, нет ли кого в столовой.

   В доме не слышно было ни звука, только на кухне беспокойно раскачивался

в качалке Герхардт. Нигде не было света - горела лишь маленькая лампочка у

нее в комнате да под дверью кухни  виднелась  желтоватая  полоска.  Дженни

привернула и задула свою  лампу,  потом  тихонько  скользнула  к  выходной

двери, открыла ее и вышла в ночь.

   На небе сиял ущербный  месяц,  и  воздух  был  полон  смутным  дыханием

возрождающейся жизни, ибо снова приближалась весна. Дженни  торопливо  шла

по темным улицам - дуговые фонари еще не были изобретены - и  замирала  от

страха; на какое безрассудство она решилась! Как примет ее сенатор? Что он

подумает!  Она  остановилась  и  застыла,  одолеваемая  сомнениями;  потом

вспомнила  о  Бассе,  запертом  на  ночь  в  тюремной  камере,   и   снова

заторопилась.

   Устройство отеля "Колумбус-Хаус" было таково,  что  женщина  без  труда

могла пройти через особый ход для дам в какой  угодно  этаж  в  любой  час

ночи. Нельзя сказать,  чтобы  в  этом  отеле  не  существовало  внутренних

правил, но,  как  и  во  многих  других  отелях  в  то  время,  надзор  за

выполнением правил не всегда был достаточно строг. Кто  угодно  мог  войти

через черный ход, попасть в вестибюль, и  здесь  его  заметил  бы  портье.

Помимо этого, никто особенно не следил за тем, кто входит или выходит.

   Когда Дженни подошла к отелю, кругом было темно,  горел  только  слабый

свет в подъезде. До номера сенатора  надо  было  лишь  пройти  немного  по

коридору второго  этажа.  Дженни  побежала  наверх;  она  была  бледна  от

волнения, но больше ничто не выдавало бури, которая бушевала  в  ее  душе.

Подойдя к знакомой двери, она  приостановилась:  она  и  боялась,  что  не

застанет Брэндера, и трепетала при мысли,  что  он  может  быть  здесь.  В

стеклянном окошечке над дверью виднелся свет и, собрав все свое  мужество,

Дженни постучала. За дверью послышался кашель и движение.

   Удивлению Брэндера, когда он открыл дверь, не было границ.

   - Да это Дженни! - воскликнул он. - Вот  чудесно!  А  я  думал  о  вас.

Входите, входите...

   Он пылко обнял ее.

   - Я собирался вас навестить. Я все время  думал,  как  бы  мне  уладить

дело. И вот вы пришли. Но что случилось?

   Он отступил на шаг и  всмотрелся  в  расстроенное  лице  Дженни.  В  ее

красоте ему чудилась свежесть только что срезанных лилий, еще  влажных  от

росы.

   Бесконечная нежность волной прилила к его сердцу.

   - У меня к вам просьба, - наконец с трудом вымолвила она. - Мой брат  в

тюрьме. Нам нужно внести за него десять долларов, и я не знала,  куда  еще

пойти.

   - Бедная моя девочка! - сказал он, грея ее озябшие руки. - Куда же  вам

еще идти? Ведь я просил, чтоб вы всегда обращались ко  мне!  Разве  вы  не

знаете, Дженни, что для вас я все сделаю?

   - Да, - задохнувшись, едва вымолвила она.

   - Так вот,  ни  о  чем  больше  не  тревожьтесь.  Но  когда  же  судьба

перестанет наконец осыпать вас ударами, бедняжка моя? Как ваш брат попал в

тюрьму?

   - Он сбрасывал уголь с платформы, и его поймали.

   - А! - отозвался Брэндер с искренним сочувствием.

   Юношу арестовали и присудили к  штрафу  за  то,  на  что,  в  сущности,

толкнула его сама жизнь. И эта девушка  пришла  к  нему  ночью  умолять  о

десяти долларах, которые ей так необходимы; для нее  это  огромная  сумма,

для него - ничто.

   - Не огорчайтесь, я все улажу, - быстро сказал он. - Через полчаса  ваш

брат будет свободен. Посидите здесь и отдохните, я скоро вернусь.

   Он указал ей на кресло возле большой лампы и поспешно вышел из комнаты.

   Брэндер знал шерифа, ведавшего  окружной  тюрьмой.  Знал  он  и  судью,

приговорившего Себастьяна к штрафу. Потребовалось каких-нибудь пять минут,

чтобы написать судье, прося его отменить  наказание  и  не  портить  юноше

будущее, и отослать записку с посыльным ему на квартиру. Еще десять  минут

понадобилось на то, чтобы самому отправиться в тюрьму и  уговорить  своего

друга шерифа тут же выпустить Себастьяна.

   - Вот деньги, - сказал Брэндер. - Если штраф будет отменен, вы  вернете

их мне. А теперь отпустите его.

   Шериф охотно согласился. Он тут же пошел вниз, чтобы  лично  проследить

за выполнением своего приказания, и изумленный Басс оказался  на  свободе.

Его не удостоили никакими объяснениями.

   - Все в порядке, - сказал тюремщик. - Ты свободен. Беги домой, да гляди

не попадайся больше на таком деле.

   Недоумевающий Басс отправился домой, а бывший сенатор вернулся к себе в

отель, стараясь решить, как быть дальше. Положение  щекотливое.  Очевидно,

Дженни обратилась к нему без ведома отца. Это была ее последняя надежда. И

теперь она ждет у него в номере.

   В жизни каждого человека бывают критические минуты, когда он колеблется

между строгим соблюдением долга  и  справедливости  и  соблазном  счастья,

которого, кажется, можно бы достигнуть, - стоит лишь поступить не так, как

должно. И граница между должным и недолжным далеко не всегда ясна. Брэндер

понимал, что даже жениться на Дженни будет  нелегко  из-за  бессмысленного

упрямства ее отца. Другое препятствие - общественное мнение. Допустим,  он

женится на  Дженни  -  что  скажут  люди?  Она  богато  одаренная  натура,

способная сильно чувствовать, это он знал. В ней есть что-то  поэтическое,

какая-то душевная тонкость, недоступная  пониманию  толпы.  Он  и  сам  не

совсем понимал, что это такое, но угадывал в  девушке  богатый  внутренний

мир, - а это увлекло бы кого угодно на месте Брэндера, хотя ум Дженни  был

еще неразвит и ей не хватало жизненного опыта. "Необыкновенная девушка", -

думал Брэндер, мысленно вновь видя ее перед собой.

   Обдумывая, как поступить дальше, он вернулся к себе. Войдя  в  комнату,

он снова был поражен красотою девушки и ее неодолимым  обаянием.  В  свете

лампы, затененной абажуром, она показалась  ему  каким-то  неведомым  миру

чудом.

   - Ну вот, - сказал он, стараясь казаться спокойным. - Я  похлопотал  за

вашего брата. Он свободен.

   Дженни встала.

   Она ахнула, всплеснула руками,  потом  шагнула  к  Брэндеру.  Глаза  ее

наполнились слезами благодарности.

   Он увидел эти слезы и подошел к ней совсем близко.

   - Ради бога, не плачьте, Дженни, - сказал он. - Вы  ангел!  Вы  -  сама

доброта! Подумать только,  вы  принесли  так  много  жертв  и  вот  теперь

плачете!

   Он притянул ее к себе, и тут всегдашняя осторожность ему  изменила.  Он

чувствовал одно: сбывается то, о чем он  так  тосковал.  Наконец-то  после

стольких удач судьба дарит ему то, чего он больше всего жаждал, -  любовь,

любимую женщину. Он обнял ее и целовал все снова и снова.

   Английский писатель Джефрис сказал, что совершенная девушка  появляется

раз в полтораста лет. "Это сокровище создают все чары земли и  воздуха.  И

южный ветер, что веет полтора столетия над полями пшеницы;  и  благоухание

высоких трав, что качаются над тяжелыми медвяными головками клевера и  над

смеющимися цветами вероники, укрывают вьюрка и преграждают путь  пчеле;  и

живые изгороди  из  розовых  кустов,  и  молодая  жимолость,  и  лазоревые

васильки в золотящейся ниве, и тень зеленых  елей.  Вся  прелесть  лукавых

ручейков, по берегам которых тянутся к солнцу ирисы; вся властная  красота

дремучих лесов; все дальние  холмы,  от  которых  веет  дыханием  тмина  и

свободы, - все это повторяется снова и снова сотни лет.

   Лютики,  колокольчики,  фиалки;  сиреневая  весна  и   золотая   осень;

солнечный свет, проливные дожди и росистые  утра;  дивные  ночи;  снова  и

снова за сто лет повторяется  весь  круг  беспрестанно  текущего  времени.

Неписанная летопись, которую никому и не под силу написать: кто  расскажет

о лепестках  розы,  облетевших  сто  лет  назад?  Сотни  раз  возвращаются

ласточки в свое гнездо под крышей, сотни раз! Но вот явилась она - и целый

мир жаждет ее красоты, словно цветов, которых уже  нет.  В  очаровании  ее

семнадцати лет заключены чары веков, Вот почему  в  вызванной  ею  страсти

таится печаль".

   Если вы поняли и оценили  прелесть  лесных  колокольчиков,  повторенную

сотни раз,  если  розы,  музыка,  румяные  рассветы  и  закаты  когда-либо

заставляли сильнее забиться ваше сердце; если вся эта красота мимолетна  -

и вот она дана вам в руки, прежде чем мир от вас ускользнул, -  откажитесь

ли вы от нее?

 

 

 

        Глава 8

 

   Значение внешних и внутренних  перемен,  которые  порою  совершаются  в

нашей жизни, не всегда сразу нам ясно. Мы потрясены, испуганы  -  а  потом

как  будто  возвращаемся  к  прежнему  существованию,  но   перемена   уже

совершилась. Никогда и нигде мы уже не будем прежними. Думая о неожиданной

развязке ночной встречи с сенатором, к которой ее привело желание выручить

брата, Дженни не могла разобраться в  своих  чувствах.  Она  очень  смутно

представляла себе, какие перемены и в  общественном  и  в  физиологическом

смысле могут повлечь за собою ее новые взаимоотношения с Брэндером. Она не

сознавала еще, каким потрясением, даже при самых  благоприятных  условиях,

является для обыкновенной  женщины  материнство.  Она  ощущала  удивление,

любопытство, неуверенность и в то  же  время  была  искренне  счастлива  и

безмятежна. Брэндер - хороший  человек,  теперь  он  стал  ей  ближе,  чем

когда-либо. Он ее  любит.  Их  новые  отношения  неминуемо  изменят  и  ее

положение в обществе. Жизнь ее станет теперь совсем иной - уже стала иной.

Брэндер снова и снова уверял ее в своей вечной любви.

   - Говорю тебе, Дженни, ни о чем не тревожься, - повторял он, когда  она

уходила. - Страсть оказалась сильнее меня, но я на тебе женюсь. Иди  домой

и никому ничего не говори. Предупреди брата, если еще не  поздно,  сохрани

все в тайне, и я женюсь на тебе и увезу тебя отсюда. Я не могу сделать это

сейчас же. Мне не хочется делать это здесь.  Но  я  поеду  в  Вашингтон  и

вызову тебя. И вот (он достал бумажник и вынул сто долларов - все,  что  у

него было при себе) возьми это, Завтра я пришлю тебе еще.  Ты  теперь  моя

невеста, помни это. Ты - моя.

   Он нежно обнял ее.

   Дженни вышла в ночную тьму. Без сомнения, он  сдержит  слово.  Мысленно

она уже жила новой, восхитительной жизнью. Конечно,  он  на  ней  женится.

Подумать только! Она поедет в Вашингтон, в этот далекий, незнакомый город.

А отец и мать - им больше не  придется  так  много  работать.  А  Басс,  а

Марта... она сияла от радости, думая о том, как много она сможет  для  них

сделать.

   Пройдя квартал, она замедлила шаг, и ее  нагнал  Брэндер;  он  проводил

Дженни до калитки ее дома и остановился, а  она,  осторожно  осмотревшись,

легко взбежала на крыльцо и потянула дверь. Дверь была не заперта.  Дженни

помедлила минуту, чтобы показать  возлюбленному,  что  все  в  порядке,  и

вошла. В доме было тихо. Она пробралась в свою комнатку и услышала  сонное

дыхание Вероники. Потом бесшумно прошла в комнату, где спал Басс и Джордж.

Басс лежал, вытянувшись на кровати и, казалось, спал. Но когда она  вошла,

он шепнул:

   - Это ты, Дженни?

   - Я.

   - Где ты была?

   - Послушай, - прошептала она, ты видел папу и маму?

   - Да.

   - Они знают, что я уходила из дому?

   - Мама знает. Она не велела мне про тебя спрашивать. Где ты была?

   - Ходила к сенатору Брэндеру просить за тебя.

   - А, вот оно что. Мне ведь не сказали почему меня выпустили.

   - Никому ничего не говори, - умоляюще сказала  Дженни.  -  Я  не  хочу,

чтобы кто-нибудь узнал. Ты же знаешь, как папа к нему относится.

   - Ладно, - сказал Басс.

   Но ему любопытно было, что подумал бывший сенатор, что он сделал и  как

Дженни с ним говорила. Она коротко отвечала, и тут за  дверью  послышались

шаги матери.

   - Дженни, - шепотом позвала миссис Герхардт.

   Дженни вышла к ней.

   - Ах, зачем ты уходила?

   - Я не могла иначе, мама. Должна же я была что-то сделать.

   - Почему ты оставалась там так долго?

   - Он хотел со мной поговорить, - уклончиво ответила Дженни.

   Мать смотрела на нее полными тревоги, измученными глазами.

   - Ай, я так боялась, так боялась! Отец пошел было в твою комнату, но  я

сказала, что ты уже спишь. Он запер входную дверь, но я опять ее  отперла.

Когда Басс пришел, он тоже хотел тебя видеть, но я уговорила его подождать

до утра.

   И она опять грустно посмотрела на дочь.

   - Все хорошо, мамочка, - ободряюще сказала Дженни. - Завтра я тебе  обо

всем  расскажу.  А  сейчас  иди  спать.  Как  папа  думает,  почему  Басса

выпустили?

   - Он не знает. Думает, может быть, просто потому, что Бассу  все  равно

не уплатить штрафа.

   Дженни ласково обняла мать за плечи.

   - Иди спать, - сказала она.

   Она уже думала и поступала так, словно стала на много лет  старше.  Она

чувствовала, что должна заботиться и о себе и о матери.

   Следующие дни Дженни  прожила  как  во  сне.  Все  снова  и  снова  она

перебирала в памяти необычайные события того вечера. Не так уж трудно было

рассказать матери, что сенатор опять  говорил  о  свадьбе,  что  он  хочет

жениться на ней, когда вернется из Вашингтона, что он дал ей сто  долларов

и обещал дать еще, но совсем другое дело - то единственно  важное,  о  чем

она не могла заставить себя заговорить. Это было слишком свято.  Обещанные

деньги он прислал ей на другой же день с нарочным  -  четыреста  долларов,

которые он советовал положить на  текущий  счет  в  банк.  Бывший  сенатор

сообщил, что он уже находится на пути в Вашингтон, но вернется или вызовет

ее к себе. "Будь мужественна, - писал он. - Тебя ждут лучшие дни".

   Брэндер уехал, и судьба Дженни поистине  повисла  на  волоске.  Но  она

сохранила еще всю наивность и простодушие юности; внешне она  была  совсем

прежней, только появилась в ней какая-то мягкая задумчивость. Конечно,  он

вызовет ее к себе. Ей уже мерещились далекие края, удивительная,  чудесная

жизнь. У нее есть в банке немного денег, она никогда и не мечтала о  таком

богатстве, теперь она сможет помочь матери. Как всегда бывает  с  молодыми

девушками, она все еще ждала только хорошего; иначе, быть может, ею  скоро

бы овладели тревожные предчувствия. Все ее существо, ее жизнь,  будущее  -

все висело на волоске. Это могло кончиться и хорошо и плохо, но для такого

неискушенного создания зло становится очевидным лишь тогда, когда оно  уже

свершилось.

   Как можно среди такой неопределенности сохранить душевное спокойствие -

это одно из чудес, разгадка которых в  прирожденной  доверчивости  всякого

юного существа. Не  часто  бывает,  чтобы  зрелый  человек  сохранил  свои

юношеские представления. И ведь чудо не в том, что кто-то их сохранил, а в

том, что все их утрачивают. Обойди весь мир - что останется в  нем,  когда

отойдут в прошлое нежность и наивность юности,  на  все  смотрящей  широко

раскрытыми, изумленными глазами?  Несколько  зеленых  побегов,  что  порою

появляются  в  пустыне  наших  будничных  интересов,   несколько   видений

солнечного лета, мелькнувших перед взором охладелой души,  краткие  минуты

досуга среди непрестанного тяжкого труда  -  все  это  приоткрывает  перед

усталым путником  вселенную,  которая  всегда  открыта  молодой  душе.  Ни

страха, ни  корысти;  просторы  полей  и  озаренные  светом  холмы;  утро,

полдень, ночь; звезды, птичьи голоса, журчанье воды - все это дается в дар

душе ребенка. Одни называют это поэзией, другие, черствые души,  -  пустой

выдумкой. В дни юности все это было  понятно  и  им,  но  чуткость  юности

исчезла - и они уже неспособны видеть.

   Новые  переживания  Дженни  проявлялись  лишь  в   задумчивой   грусти,

сквозившей во всем, что бы она ни делала. Порою она удивлялась, что письма

от Брэндера все нет, но тут же вспоминала, что  он  говорил  о  нескольких

неделях, и потому полтора месяца, уже прошедшие  со  дня  их  разлуки,  не

казались такими долгими.

   Тем временем достопочтенный экс-сенатор весело отправился на свидание с

президентом, потом окунулся  в  приятную  светскую  жизнь,  -  и  как  раз

собирался навестить своих друзей  в  Мэриленде,  но  тут  легкая  простуда

вынудила его просидеть несколько дней взаперти. Он был, раздосадован,  что

именно теперь ему пришлось слечь в постель, но вовсе не подозревал в своем

недомоганий ничего серьезного. Потом врач обнаружил у него  тяжелую  форму

брюшного тифа, некоторое время  он  был  без  сознания  и  очнулся  сильно

ослабевшим. Казалось, он выздоравливает, но  ровно  через  полтора  месяца

после его разлуки с Дженни с ним случился внезапный паралич сердца, и  все

было кончено. Дженни оставалась в счастливом неведении,  не  подозревая  о

его болезни, и даже не видела напечатанного жирным шрифтом сообщения о его

смерти, пока вечером Басс не принес домой газету.

   - Смотри-ка, Дженни, - громко сказал он. - Брэндер умер!

   Он протянул ей газету, на первой странице которой было напечатано:

 

   СМЕРТЬ БЫВШЕГО СЕНАТОРА БРЭНДЕРА

   Внезапная кончина славного сына  штата  Огайо.  Скончался  от  паралича

сердца в отеле "Арлингтон", в Вашингтоне.

   Недавно он перенес тиф и, по мнению врачей, уже  находился  на  пути  к

выздоровлению,  но  болезнь  оказалась   роковой.   Важнейшие   вехи   его

незаурядной карьеры...

 

   Дженни, безмерно потрясенная, смотрела на эти строки.

   - Умер? - воскликнула она.

   - Ну да, видишь, напечатано, - сказал Басс тоном  человека,  принесшего

чрезвычайно интересную новость. - Умер сегодня в десять утра.

 

 

 

        Глава 9

 

   Едва скрывая дрожь, Дженни взяла газету и вышла в соседнюю комнату. Она

встала  у  окна  и  снова  посмотрела  на  эти  строки,  вся  оцепенев  от

невыразимого ужаса. "Он умер", - вот все, что она могла сейчас  понять,  а

из  соседней  комнаты  до  нее  доносился  голос  Басса,   сообщавшего   о

случившемся отцу. "Да умер", - услышала она и снова попыталась представить

себе, что же это значит для нее. Но рассудок отказывался ей служить.

   Через минуту к ней подошла миссис Герхардт. Она слышала слова  Басса  и

видела, как Дженни вышла из комнаты, но, помня столкновения с мужем  из-за

сенатора, побоялась обнаружить свои чувства. У нее никогда не возникло  ни

малейшего подозрения о том, что произошло между  дочерью  и  сенатором,  и

сейчас ей просто хотелось посочувствовать Дженни в час крушения ее надежд.

   - Как это печально, правда? - сказала она  с  искренним  огорчением.  -

Надо же было, чтоб он умер как раз теперь, когда хотел столько сделать для

тебя и для всех нас.

   Она замолчала, ожидая ответа, но Дженни словно онемела.

   - Не горюй, - продолжала миссис Герхардт, - тут уж ничем  не  поможешь.

Он хотел многое сделать, но теперь не надо об этом думать. Все кончено,  и

ничего нельзя изменить, ты же сама понимаешь.

   Она  опять  замолчала,  а  Дженни  оставалась  все  такой  же  немой  и

неподвижной. Видя бесполезность  уговоров,  миссис  Герхардт  решила,  что

Дженни хочет побыть одна, и вышла из комнаты.

   А Дженни все стояла у окна и понемногу начинала понимать, что сулит  ей

эта новость, как безвыходно  и  непоправимо  ее  положение.  Она  пошла  в

спальню, присела на край кровати и увидела в  маленьком  зеркале  напротив

бледное, искаженное от горя лицо. Дженни растерянно смотрела - неужели это

она? "Придется уехать", -  подумала  она  и  с  мужеством  отчаяния  стала

мысленно подыскивать себе убежище.

   Тем  временем  настал  час  ужина,  и,  чтобы  соблюсти  приличия,  она

присоединилась к  остальным;  ей  было  нелегко  вести  себя  как  всегда.

Герхардт заметил,  что  она  подавлена,  но  не  подозревал  всей  глубины

скрывавшегося за этим отчаяния. Басс же  был  слишком  занят  собственными

делами, чтобы обращать внимание на кого бы то ни было.

   В последующие дни Дженни обдумывала свое трудное положение и спрашивала

себя, что делать. Правда, деньги у нее есть; но ни друзей,  ни  опыта,  ни

прибежища. Она всегда жила с родителями. Порою она  испытывала  непонятный

упадок духа, какие-то бесформенные и безымянные  страхи  преследовали  ее.

Раз поутру она почувствовала неодолимое желание расплакаться, и потом  это

чувство нередко охватывало ее в самые неподходящие минуты. Миссис Герхардт

стала это замечать и однажды решила расспросить дочь.

   - Скажи, что с тобой?  -  ласково  заговорила  она.  -  Ты  должна  все

рассказать своей матери, Дженни.

   Дженни,  которой  казалось  совершенно  невозможным   сказать   правду,

наконец, не выдержала и, уступив мягким настояниям матери, сделала роковое

признание. Миссис Герхардт оцепенела от горя и долго не могла вымолвить ни

слова.

   - Ах, это все моя вина, - сказала она наконец, охваченная раскаянием. -

Я должна была понять. Но мы сделаем все, что сможем.

   Тут она не выдержала и разрыдалась.

   Немного погодя она опять взялась за прерванную стирку и, согнувшись над

корытом, продолжала плакать. Слезы катились по ее щекам и капали в мыльную

пену. Изредка она утирала их фартуком, но  они  снова  и  снова  наполняли

глаза.

   После первых страшных минут пришло острое сознание  неотвратимой  беды.

Что сделает Герхардт, если узнает правду? Он  не  раз  говорил,  что  если

когда-нибудь одна из его дочерей поступит, как поступают иные, он  выгонит

ее на улицу. "Ноги ее не будет больше в моем доме!" - кричал он.

   - Я так боюсь отца, - часто говорила в эту пору миссис Герхардт дочери.

- Что-то он скажет...

   - Может быть, мне лучше уехать? - предлагала Дженни.

   - Нет, - отвечала мать,  -  пока  ему  ничего  не  надо  знать.  Погоди

немного.

   Но в глубине души она  понимала,  что  роковой  день  все  равно  скоро

наступит.

   Однажды, когда тревожная неизвестность стала для нее невыносима, миссис

Герхардт услала из дому Дженни и  остальных  детей,  надеясь,  что  до  их

возвращения сумеет все сказать мужу.  С  самого  утра  она  суетилась,  со

страхом ожидая удобной минуты, а после обеда, так ни слова  и  не  сказав,

предоставила мужу лечь спать. Днем она не пошла на работу, потому  что  не

могла уйти, не исполнив своего мучительного долга. В четыре часа  Герхардт

проснулся, а она все еще колебалась, хоть и прекрасно понимала, что Дженни

скоро вернется  и  тщательно  подготовленная  возможность  будет  упущена.

Должно быть, она так и не набралась бы мужества, если бы Герхардт  сам  не

заговорил о Дженни.

   - Она плохо выглядит, - сказал он. - Похоже, с ней что-то неладно.

   - Ах, - начала миссис Герхардт, с усилием  преодолевая  страх  и  решив

непременно довести дело до конца, - с Дженни беда. Не знаю, что и  делать.

Она...

   Герхардт, который в эту минуту разбирал дверной замок,  чтобы  починить

его, поднял голову и подозрительно посмотрел на жену.

   - Что такое? - спросил он.

   Миссис  Герхардт  стала  в  волнении  скручивать  жгутом  фартук.   Она

старалась собрать все свое мужество и объяснить, но силы ей изменили;  она

закрылась фартуком и заплакала.

   Герхардт посмотрел на нее и встал. Он был немного похож на  Кальвина  -

худое, болезненно-желтое лицо, словно потускневшее от  возраста  и  работы

под открытым небом, в дождь и ветер. В минуты удивления  или  гнева  глаза

его вспыхивали. В волнении он то и дело откидывал волосы со лба и  начинал

шагать взад и вперед по комнате; сейчас видно было, что  он  встревожен  и

вот-вот вспылит.

   - О чем это ты говоришь? -  резко  спросил  он  по-немецки.  -  Беда...

неужели кто-нибудь... - он не договорил и угрожающе поднял руку. -  Почему

ты молчишь?

   - Я никогда не думала, что с ней может случиться  такое,  -  заговорила

испуганная миссис Герхардт, пытаясь все же высказать  свою  мысль.  -  Она

всегда была хорошей девочкой. Ах, - закончила она, - подумать только,  что

он погубил Дженни...

   - Проклятье! - в порыве бешенства крикнул Герхардт. -  Так  я  и  знал!

Брэндер! Ха! Ваш благородный  джентльмен!  Вот  к  чему  привело,  что  ты

позволяла ей бегать  по  вечерам,  кататься  в  колясках,  разгуливать  по

улицам. Так я и знал. Боже правый!

   Произнося этот трагический монолог, он стал метаться по тесной  комнате

из угла в угол, как зверь в клетке.

   - Погубили! - восклицал он. - Погубили! Ха! Так он ее погубил, вот  оно

что?

   Вдруг он остановился, как марионетка, которую дернули за веревочку.  Он

стоял перед миссис Герхардт, а она отступила к  столу  у  стены  и  ждала,

побледнев от страха.

   - Но ведь он умер! - крикнул  он,  словно  это  впервые  пришло  ему  в

голову. - Умер!

   Он смотрел на жену, сжав ладонями виски, словно боялся, что  голова  не

выдержит, - злая ирония случившегося жгла его как огонь.

   - Умер! - повторил он, и миссис Герхардт,  опасаясь  за  его  рассудок,

отступила еще дальше; искаженное лицо мужа сейчас ужасало ее сильней,  чем

причина его отчаяния.

   - Он хотел жениться на Дженни, - жалобно сказала она. - Если  б  он  не

умер, он женился бы на ней.

   - Женился бы! - закричал Герхардт, выведенный из оцепенения  звуком  ее

голоса. - Женился бы! Нашла чем утешиться! Женился  бы!  Негодяй!  Собака!

Чтоб душе его вечно гореть в адском огне? Господи, дай, чтобы...  чтобы...

ох, если б только я не был христианином...

   Он стиснул кулаки, весь дрожа от ярости.

   Миссис Герхардт зарыдала; муж отвернулся -  он  был  слишком  потрясен,

чтобы ей сочувствовать. Он опять стал ходить по кухне взад и  вперед;  пол

дрожал под его тяжелыми шагами. Немного погодя Герхардт  снова  подошел  к

жене, - теперь страшная истина предстала перед ним в новом свете.

   - Когда это случилось? - спросил он.

   - Не знаю,  -  ответила  миссис  Герхардт,  слишком  испуганная,  чтобы

сказать правду. - Я сама только на днях все узнала.

   - Лжешь! - крикнул он. - Ты всегда ей потакала. Это  ты  виновата,  что

она до этого дошла. Если б ты не мешала мне и все  шло  бы  по-моему,  нам

теперь не пришлось бы так мучиться.

   "До чего дошло! - продолжал он про себя.  -  До  чего  дошло!  Мой  сын

попадает в тюрьму. Моя дочь шляется по улицам и  дает  повод  к  сплетням.

Соседи говорят мне в лицо, что мои дети ведут себя  неприлично.  А  теперь

этот мерзавец ее погубил.  Господи,  да  что  же  это  стряслось  с  моими

детьми!"

   - И за что мне такое наказание, - бормотал он,  охваченный  жалостью  к

самому себе. - Я ли не стараюсь быть добрым христианином! Каждый  вечер  я

молюсь, чтоб господь указал мне путь истинный, но все  напрасно.  Работаю,

работаю... Вот они, мои руки, все в мозолях. Всю  жизнь  я  старался  быть

честным человеком. И вот... вот...

   Голос его сорвался, казалось, он сейчас расплачется. И вдруг  в  порыве

гнева он накинулся на жену.

   - Это ты во всем виновата! - кричал он. - Ты одна! Если б ты поступала,

как я велел, ничего бы не случилось. Так  нет  же,  ты  меня  не  слушала.

Пускай она убирается вон! вон!  вон!!!  Потаскушка,  вот  кто  она  такая!

Теперь ей одна дорога - в ад. И пускай туда и отправляется. Я умываю руки.

Хватит с меня.

   Он повернулся, собираясь уйти в свою крохотную спальню, но, не дойдя до

двери, остановился.

   - Пускай убирается вон! - повторил он в бешенстве. -  Ей  нет  места  в

моем доме! Сегодня же! Сейчас же! Я больше ее  на  порог  не  пущу.  Я  ей

покажу, как меня позорить!

   - Не гони ее сегодня, - умоляла миссис Герхардт. - Ей некуда идти.

   - Нет, сегодня же! - сказал  он,  и  на  его  суровом  лице  отразилась

непреклонная решимость. - Сию минуту! Пускай ищет себе другой дом. Этот ей

был не по вкусу. Так вот, пускай убирается. Посмотрим, каково ей  будет  у

чужих.

   И он вышел из комнаты.

   В половине шестого, когда миссис  Герхардт,  заливаясь  слезами,  стала

готовить ужин, вернулась Дженни. Мать вздрогнула, услыхав стук двери:  она

знала, что сейчас грянет буря. Отец встретил Дженни на пороге.

   - Прочь с глаз моих! - сказал он в ярости. - Чтоб духу твоего не было в

моем доме! Не попадайся мне больше на глаза. Вон!

   Дженни стояла перед ним бледная, дрожащая, и молчала. Дети, вернувшиеся

вместе с нею, окружили ее изумленные и испуганные. Вероника и Марта, нежно

любившие сестру, заплакали.

   - В чем дело? - спросил Джордж, совершенно ошарашенный.

   - Пускай убирается, - повторил Герхардт. - Я  не  желаю  терпеть  ее  в

своем доме. Хочет быть потаскушкой - ее дело, но пускай убирается  отсюда.

Собирай свои вещи, - прибавил он, взглянув на дочь.

   Дженни не промолвила ни слова, но дети заплакали еще громче.

   - Молчать! - прикрикнул Герхардт. - Ступайте на кухню.

   Он выпроводил их из комнаты и вышел сам, даже не обернулся.

   Дженни тихо прошла к себе в комнату. Она собрала свои скудные пожитки и

стала со слезами укладывать их в  принесенную  матерью  корзинку.  Девичьи

безделушки, которых у нее набралось немного, она не  взяла  с  собою.  Они

попались ей на глаза, но она подумала о младших сестрах и оставила  их  на

прежнем месте. Марта и Вероника хотели помочь ей уложить вещи, но отец  их

не пустил. В шесть часов пришел домой Басс  и,  застав  все  встревоженное

семейство на кухне, осведомился, в чем дело.

   Герхардт хмуро посмотрел на него и не ответил.

   - В чем дело? - настаивал Басс. - Чего ради вы тут сидите?

   - Отец выгнал Дженни из дому, - со слезами шепнула миссис Герхардт.

   - За что? - изумился Басс.

   - Я тебе скажу, за что, - откликнулся по-немецки Герхардт. - За то, что

она потаскушка, вот за что. Дошла до того,  что  ее  совратил  человек  на

тридцать  лет  старше  ее,  который  ей  в  отцы  годился.  Пускай  теперь

выпутывается как знает. И чтоб духу ее здесь не было!

   Басс огляделся, дети широко раскрыли глаза. Все, даже самые  маленькие,

чувствовали, что случилось что-то ужасное. Но один только  Басс  понял,  в

чем дело.

   - Чего ради ты гонишь ее на ночь глядя? - спросил он. - Сейчас не время

девушке быть на улице. Разве нельзя подождать до утра?

   - Нет, - сказал Герхардт.

   - Напрасно ты это, - вставила мать.

   - Пускай уходит сейчас же, сказал Герхардт, - и чтоб больше я  об  этом

не слышал.

   - Куда же она пойдет? - допытывался Басс.

   - Не знаю, - беспомощно сказала миссис Герхардт.

   Басс еще раз оглядел все, но ни слова не сказал:  немного  погодя  мать

воспользовалась минутой, когда Герхардт отвернулся, и глазами  указала  на

дверь.

   "Иди в комнату", - означал ее взгляд.

   Басс вышел, а затем и миссис  Герхардт  осмелилась  отложить  работу  и

последовать за сыном. Дети посидели еще немного в  кухне,  потом  один  за

другим и они ускользнули,  оставив  отца  в  одиночестве.  Когда,  по  его

мнению, прошло достаточно времени, он тоже поднялся.

   Тем временем мать поспешно давала дочери необходимые наставления.

   Пусть Дженни поселится где-нибудь в скромных меблированных  комнатах  и

сообщит свой адрес. Басс сейчас не выйдет вместе  с  нею,  но  пускай  она

отойдет в сторону и подождет его на улице - он  ее  проводит.  Когда  отец

будет на работе, мать навестит ее, или  пусть  Дженни  придет  домой.  Все

остальное можно отложить до следующей встречи.

   Не успели они договориться, как в комнату вошел Герхардт.

   - Уйдет она или нет? - резко спросил он.

   - Сейчас, - ответила  миссис  Герхардт,  и  в  голосе  ее  в  первый  и

единственный раз прозвучал вызов.

   - Что за спешка? - сказал Басс.

   Но отец так грозно нахмурился, что он не решился больше возражать.

   Вошла Дженни в своем единственном хорошем платье, с корзинкой в  руках.

Глаза ее смотрели  испуганно,  ибо  она  понимала,  что  ее  ждет  суровое

испытание. Но теперь она стала взрослой женщиной. Она обрела силу в любви,

опору - в терпении и познала великую сладость жертвы. Молча она поцеловала

мать, слезы катились по ее щекам. Потом она повернулась и вышла  навстречу

новой жизни, и дверь закрылась за нею.

 

 

 

        Глава 10

 

   В мире, куда  в  такую  трудную  для  нее  пору  была  брошена  Дженни,

добродетель всегда, с незапамятных времен, тщетно отстаивала свое право на

существование; ибо добродетель - это  способность  желать  людям  добра  и

делать им добро. Добродетель - это великодушие, с радостью готовое служить

всем и каждому, но общество не слишком  дорожит  этим  качеством.  Оцените

себя дешево - вами станут пренебрегать, станут топтать вас ногами.  Цените

себя высоко, хотя бы и не по заслугам - и вас будут  уважать.  Общество  в

целом на редкость плохо разбирается в людях. Единственный его  критерий  -

"что скажут другие". Единственное его  мерило  -  чувство  самосохранения.

Сохранил ли такой-то свое состояние? Сохранил ли  такой-то  свою  чистоту?

Как видно, лишь очень редкие люди способны порою высказать самостоятельное

суждение.

   Дженни и  не  пыталась  ценить  себя  высоко.  У  нее  была  врожденная

склонность к  самопожертвованию.  Вовсе  не  просто  было  бы  привить  ей

житейское себялюбие, которое помогает уберечься от зла.

   В минуты высшего напряжения всего заметней растет человек.  Он  ощущает

мощный прилив сил и способностей. Мы еще дорожим,  еще  опасаемся  сделать

неверный шаг, но мы растем. Нами руководят  вспышки  вдохновения.  Природа

никого не отвергает. Если среда или общество от нас отворачиваются, мы все

же остаемся в содружестве со всем  сущим.  Природа  великодушна.  Ветер  и

звезды - твои друзья. Будь только добр и  чуток  -  и  ты  постигнешь  эту

великую истину; быть может, она дойдет до тебя не в сложившихся  формулах,

но в ощущении радости и покоя, которое в конечном счете и составляет  суть

познания. В покое обретешь мудрость.

   Едва Дженни отошла от двери, ее нагнал Басс.

   - Дай-ка мне корзинку, - сказал он и, видя,  что  она  от  волнения  не

может выговорить ни слова, прибавил: - Я, кажется, знаю,  где  найти  тебе

комнату.

   Он повел ее в южную часть  города,  где  их  никто  не  знал,  к  одной

старухе, недавно купившей в рассрочку стенные часы в магазине,  в  котором

Басс теперь работал. Он знал, что она нуждается в деньгах  и  хочет  сдать

комнату.

   - Ваша комната еще свободна? - спросил он эту женщину.

   - Да, - ответила она, разглядывая Дженни.

   - Может быть, вы сдадите ее моей сестре? Мы переезжаем в другой  город,

а она пока не может ехать.

   Старуха согласилась, и скоро Дженни обрела временное пристанище.

   - Ты не расстраивайся, - сказал Басс, искренне огорченный за сестру.  -

Все утрясется. И мама сказала, чтоб ты не расстраивалась.  Приходи  завтра

домой, когда отец уйдет на работу.

   Дженни обещала прийти; Басс сказал ей еще  несколько  ободряющих  слов,

договорился  со  старухой,  что  Дженни  будет  столоваться   у   нее,   и

распрощался.

   - Ну вот, все в порядке, - сказал он уже в дверях. - Все будет  хорошо.

Не расстраивайся. Мне пора идти, а утром я к тебе забегу.

   Он ушел, и неприятные мысли не слишком его тревожили: ведь  он  считал,

что сестра и в самом  деле  виновата.  Это  было  ясно  из  того,  как  он

расспрашивал ее дорогой, хоть и видел, что она грустна и растеряна.

   - Чего ради ты на это пошла? - допытывался он. - Ты хоть раз  подумала,

что делаешь?

   - Пожалуйста, не спрашивай меня сейчас, - сказала Дженни  и  тем  самым

положила конец его настойчивым расспросам.

   Ей нечем было оправдываться и не на  что  жаловаться.  Если  уж  кто  и

виноват, так именно она. Беда, в которую попал сам Басс и вовлек семью,  и

самопожертвование Дженни - все было забыто.

   Оставшись одна  в  новом,  чужом  месте,  Дженни  дала  волю  отчаянию.

Пережитое потрясение, стыд, что ее выгнали из родного дома, - все это было

уж слишком: она не выдержала и разрыдалась. Правда, от  природы  она  была

терпелива и не  любила  жаловаться,  но  внезапное  крушение  всех  надежд

сломило ее. Что же это за сила, которая может вихрем налететь на  человека

и  сокрушить  его?  Почему  так  внезапно  врывается  смерть  и  разбивает

вдребезги все, что казалось самым светлым и радостным в жизни?

   Думая о прошлом, Дженни припоминала все подробности своего знакомства с

Брэндером и, как ни велико было ее горе, не  чувствовала  к  нему  ничего,

кроме любви и нежности. В конце концов он не хотел  нарочно  причинить  ей

зло. Он и в самом деле был  добр  и  великодушен.  Это  был  по-настоящему

хороший человек, и, думая прежде всего о нем, она искренне оплакивала  его

безвременную смерть.

   В таких неутешительных размышлениях прошла ночь, а с утра по дороге  на

работу забежал Басс и сказал, что мать вечером ждет Дженни. Отца не  будет

дома, и они смогут обо всем поговорить. Дженни провела  долгий,  тягостный

день, но к вечеру настроение у нее поднялось, и в  четверть  восьмого  она

пошла к своим.

   Дома ее ждали не слишком радостные  вести.  Герхардт  все  еще  охвачен

неистовым гневом. Он решил в ближайшую же субботу отказаться  от  места  и

уехать в Янгстаун. Теперь в любом городе будет  лучше,  чем  в  Колумбусе;

здесь он никогда больше не сможет смотреть людям в глаза. С Колумбусом для

него теперь связаны самые невыносимые воспоминания.  Он  уедет  отсюда  и,

если найдет работу, выпишет к себе семью, - а это значит, что  надо  будет

расстаться со своим домиком. Все равно ему не уплатить  по  закладной,  на

что нечего надеяться.

   Через неделю Герхардт уехал, Дженни вернулась  домой,  и  на  некоторое

время их жизнь опять вошла в прежнюю колею, но, конечно, ненадолго.

   Басс  это  понимал.  Беда,  случившаяся  с  Дженни,  и   ее   возможные

последствия угнетали его. В Колумбусе  оставаться  немыслимо.  В  Янгстаун

переезжать не стоит. Уж если им всем  надо  куда-то  ехать,  так  лучше  в

какой-нибудь большой город.

   Размышляя над создавшимся положением, Басс подумал, что стоит  попытать

удачи в Кливленде, где, как он слышал, промышленность  бурно  развивается.

Если ему там повезет, остальные смогут переехать к нему. И если отец будет

по-прежнему работать в Янгстауне, а вся семья переберется в  Кливленд,  то

Дженни не окажется на улице.

   Басс не сразу пришел  к  этому  выводу,  но  наконец  сообщил  о  своем

намерении.

   - Хочу поехать в Кливленд, - сказал он как-то вечером матери, когда она

подавала ужин.

   - Зачем? - спросила миссис Герхардт,  растерянно  глядя  на  сына.  Она

побаивалась, что Басс их бросит.

   - Думаю, что найду там работу, - ответил он. - Незачем нам оставаться в

этом паскудном городишке.

   - Не ругайся, - с упреком сказала мать.

   - Да ладно, - отмахнулся он. - Тут  кто  угодно  начнет  ругаться.  Нам

здесь всегда не везло. Я поеду, и, если найду работу, вы все  переберетесь

ко мне. Нам будет лучше в таком месте, где нас никто не знает. А тут добра

не жди.

   Миссис Герхардт слушала, и в сердце  ее  пробудилась  надежда,  что  им

наконец станет хоть немного легче жить. Если бы только  Басс  сделал,  как

говорит. Вот бы он поехал и нашел работу, помог бы ей, как должен помогать

матери  здоровый  и  умный  сын!  Как  было  бы  хорошо!   Их   подхватило

стремительным потоком и несет к пропасти. Неужели ничто их не спасет?..

   - А ты думаешь, что найдешь работу? - с живостью спросила она.

   - Должен найти, - ответил Басс. - Еще не было  такого  случая,  чтоб  я

добивался места и не получил. Некоторые ребята уже  уехали  в  Кливленд  и

отлично устроились. Миллеры, к примеру.

   Он сунул руки в карманы и поглядел в окно.

   - Как ты думаешь, проживете вы тут, пока я там не устроюсь?  -  спросил

он.

   - Думаю, что проживем. Папа сейчас  работает,  и  у  нас  есть  немного

денег, которые... которые...

   Она не решилась назвать источник,  стыдясь  положения,  в  котором  они

оказались.

   - Да, конечно, - мрачно сказал Басс.

   - До осени нам ничего не надо платить, а тогда все равно  придется  все

бросить, - прибавила миссис Герхардт.

   Она говорила о закладной на дом; срок  очередного  платежа  наступит  в

сентябре, и уплатить они, конечно, не смогут.

   - Если нам до тех пор удастся переехать в другой  город,  я  думаю,  мы

как-нибудь проживем.

   - Так я и сделаю, - решительно сказал Басс. - Поеду.

   Итак, в конце месяца он отказался от места и на следующий же день уехал

в Кливленд.

 

 

 

        Глава 11

 

   Дальнейшие события в жизни Дженни принадлежат к числу тех,  на  которые

наша современная мораль накладывает строжайший запрет.

   Некоторые законы матери-природы, великой и мудрой  созидательной  силы,

творящей свое дело во тьме и в тиши, иным  ничтожествам,  также  созданным

ею, кажутся весьма низменными. Мы брезгливо отворачиваемся от  всего,  что

связано с зарождением жизни, словно открыто интересоваться этим недостойно

человека.

   Любопытно, что такое  чувство  возникло  в  мире,  самое  существование

которого состоит в том, чтобы без конца снова и снова рождать новую жизнь,

в мире, где ветер, вода, земля и солнечный  свет  -  все  служит  рождению

плоти - рождению человека. Но хотя  не  только  человек,  а  и  вся  земля

движима инстинктом продолжения рода и все земное является на свет одним  и

тем же путем, почему-то существует нелепое  стремление  закрывать  на  это

глаза и отворачиваться, словно  в  самой  природе  есть  что-то  нечистое.

"Зачаты в пороке и рождены во грехе" - вот противоестественное толкование,

которое дает ханжа законам природы, и  общество  молчаливо  соглашается  с

этим поистине чудовищным суждением.

   Несомненно, такой взгляд на вещи в  корне  неправилен.  В  повседневные

представления человека должно бы прочнее войти то, чему учит философия,  к

чему  приходит  биология:  в  природе   нет   низменных   процессов,   нет

противоестественных состояний. Случайное отклонение от  устоев  и  обычаев

данного общества ни обязательно есть грех. Ни  одно  несчастное  существо,

нарушившее по воле случая установленный людьми порядок,  нельзя  винить  в

той безмерной низости, какую неумолимо приписывает ему мнение света.

   Дженни пришлось теперь воочию убедиться в  превратном  толковании  того

чуда природы, которое, если бы не смерть  Брэндера,  было  бы  священно  и

почиталось бы одним из высших  проявлений  жизни.  Хотя  она  и  не  могла

понять, чем отличается этот столь естественный и жизненный процесс от всех

других, но окружающие заставляли ее чувствовать, что ее удел -  падение  и

что ее состояние - грех и порождено грехом. Все это едва не убило  любовь,

внимание и заботливость, которых впоследствии люди  потребуют  от  нее  по

отношению к ее ребенку. Эта созревающая естественная и необходимая  любовь

едва ли не стала казаться злом. Дженни не повели на эшафот, не  бросили  в

тюрьму, как карали подобных ей несколько  веков  назад,  но  невежество  и

косность окружающих мешали  им  видеть  в  ее  состоянии  что-либо,  кроме

подлого и  злонамеренного  нарушения  законов  общества,  а  это  каралось

всеобщим презрением. Ей оставалось лишь избегать косых  взглядов  и  молча

переживать происходившую в ней великую перемену. Как ни  странно,  она  не

испытывала напрасных угрызений совести, бесплодных  сожалений.  Сердце  ее

было чисто, на душе легко и спокойно. Правда, горе  не  забылось,  но  оно

утратило  прежнюю  остроту  -  осталась  только  смутная  неуверенность  и

недоумение, от которых порою глаза Дженни наполнялись слезами.

   Слыхали ли вы воркованье лесной горлинки в тиши летнего дня;  случалось

вам набрести на неведомый ручеек, который журчит и лепечет  в  глуши,  где

ничье ухо не может его услышать? Под  мертвой  прошлогодней  листвой,  под

снежным покровом  распускаются  скромные  подснежники,  словно  откликаясь

весенней синеве неба. Так зарождается и новая жизнь.

   Дженни осталась одна, но, как лесная горлинка, она  вся  была  ласковой

песней лета. Она хлопотала  по  хозяйству  и  спокойно,  безропотно  ждала

завершения того, что в ней происходило и для  чего  она  служила  в  конце

концов всего лишь священным сосудом. В часы досуга она предавалась мирному

раздумью,  словно  завороженная  чудом  жизни.  Когда  же  ей  приходилось

особенно много хлопотать, помогая матери, Дженни порой  начинала  тихонько

напевать, потому что за работой легче было забыться. И всегда она смотрела

в будущее спокойно, с  ясным  и  бестрепетным  мужеством.  Далеко  не  все

женщины на это способны. Жаль,  что  природа  вообще  позволяет  ничтожным

натурам становиться матерями. Женщины, достойные так называться, достигнув

зрелости, радуются материнству и с гордостью и  удовлетворением  выполняют

свой великий долг перед родом человеческим.

   Дженни, по возрасту почти еще ребенок, физически  и  духовно  была  уже

взрослой женщиной, но еще не имела ясного представления о жизни и о  своем

месте  в  ней.  Необычайный  случай,  который  привел  ее  к   теперешнему

ненормальному положению, был в известном смысле данью ее достоинствам.  Он

подтверждал ее мужество, отзывчивость, готовность  жертвовать  собою  ради

того, что она считала своим долгом.  И  если  это  привело  к  неожиданным

последствиям,  возложившим  на  нее  новую,   более   тяжкую   и   сложную

ответственность, - это произошло потому, что инстинкт самосохранения был в

ней не столь силен, как другие чувства. Подчас она  думала  о  предстоящем

рождении ребенка со страхом и смущением,  опасаясь,  что  когда-нибудь  он

упрекнет ее; но всегда спасительное сознание извечной справедливости бытия

не давало ей окончательно пасть духом. Она думала, что люди не могут  быть

намеренно жестоки. В ней жило смутное представление о божественной доброте

и любви. Жизнь прекрасна и в худшие и в лучшие  часы  ее,  и  всегда  была

прекрасна.

   Эти мысли пришли к ней не  сразу,  а  в  долгие  месяцы  ожидания.  Как

чудесно быть матерью, даже и в таких тяжелых условиях! Дженни чувствовала,

что полюбит своего ребенка и будет ему хорошей матерью, если только  жизнь

позволит. Но в том-то и вопрос: позволит ли жизнь?

   Надо  было  многое  сделать,  сшить  все   необходимое   для   ребенка,

позаботиться о собственном здоровье, о питании. Притом  Дженни  все  время

боялась, как бы вдруг не вернулся отец; но этого не случилось.  Обратились

к старому  врачу,  который  всегда  лечил  семейство  Герхардтов  от  всех

болезней, - к доктору Элуонгеру, и он  дал  несколько  дельных  и  здравых

советов. Догмы религии не помешали этому  сыну  лютеранской  церкви  стать

великодушным врачом и на основе долголетнего опыта прийти  к  выводу,  что

есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам и не укладывается  в

наши мелкие, обывательские представления о жизни.

   - Так, так, -  сказал  он,  когда  миссис  Герхардт  рассказала  ему  о

случившейся беде. - Ну, не горюйте. Такие  вещи  случаются  чаще,  чем  вы

думаете. Если бы вы знали о жизни и о ваших соседях  столько  же,  сколько

знаю я, вы не стали бы плакать. Ваша дочка прекрасно это перенесет. У  нее

отменное здоровье. А потом она может куда-нибудь уехать, и никто ничего не

узнает. Стоит ли огорчаться из-за того, что скажут соседи?  Это  не  такой

редкий случай, как вам кажется.

   Миссис Герхардт вздохнула с облегчением. Какой он умный,  этот  доктор.

Его слова немного подбодрили ее. А Дженни выслушала его с интересом и  без

страха. Она думала не о себе, но о ребенке и непременно  хотела  выполнить

все, что было велено. Врач полюбопытствовал,  кто  отец  ребенка;  услышав

ответ, он поднял глаза к небу.

   - Что и говорить, - сказал он, - ребенок должен быть замечательный.

   Наконец  настал  час,  когда  младенцу  надлежало  появиться  на  свет.

Принимал его доктор Элуонгер, ему помогала миссис Герхардт, которая будучи

матерью шестерых детей, в точности знала,  что  надо  делать.  Все  прошло

благополучно; услышав первый крик новорожденного,  Дженни  всем  существом

потянулась к нему. Ее ребенок!  Это  была  крошечная  девочка,  -  слабая,

беспомощная,  она  так  нуждалась  в  материнской  заботе.  Когда  ребенка

выкупали и запеленали, Дженни с трепетом, с бесконечной радостью  поднесла

его к груди. Ее дитя, ее дочка! Дженни жаждала жить и работать для нее,  и

даже сейчас, совсем слабая,  радовалась,  что  вообще-то  здоровье  у  нее

крепкое. Доктор  Элуонгер  предсказывал,  что  она  быстро  оправится.  Он

считал, что ей придется провести в постели никак не больше двух недель.  И

в самом деле, уже через десять дней она была на ногах, бодрая  и  крепкая,

как всегда. Дженни была от природы сильная и здоровая, она обладала  всеми

качествами, которые нужны настоящей матери.

   Решительный час миновал, и  жизнь  пошла  почти  по-старому.  Сестры  и

братья, кроме  Басса,  были  слишком  молоды,  чтобы  понять  толком,  что

произошло, и поверили, когда им  сказали,  будто  Дженни  вышла  замуж  за

сенатора Брэндера, который вскоре после этого внезапно умер. Они ничего не

знали о ребенке, пока он не  родился.  Миссис  Герхардт  боялась  соседей,

которые всегда за всем следили и все знали. Дженни ни за что не  выдержала

бы этой обстановки, если бы Басс, который незадолго перед тем устроился  в

Кливленде, не написал ей, что, как только она совсем окрепнет,  вся  семья

должна переехать к нему и начать новую жизнь. В Кливленде дела процветают.

Уехав из Колумбуса, они никогда больше не встретятся  с  нынешними  своими

соседями, и Дженни сможет найти себе какую-нибудь работу. А пока  что  она

оставалась дома.

 

 

 

        Глава 12

 

   В ту пору, когда Басс попал в Кливленд, город рос  не  по  дням,  а  по

часам,  и  это  зрелище  сразу  восстановило  душевное  равновесие  юноши,

пробудило надежду поправить и  свои  дела  и  дела  семьи.  "Лишь  бы  они

приехали, - думал он. - Лишь бы им найти  работу,  тогда  все  пойдет  как

надо". Здесь ничто не говорило о постигших семью новых несчастьях, не было

знакомых, которые одним своим  видом  напоминали  бы  о  несчастьях  более

давних. Все насыщено было деятельностью, энергией.  Казалось,  стоит  лишь

повернуть  за  угол,  чтобы  избавиться  от  минувших  дней   и   минувших

провинностей. В каждом новом квартале открывался новый мир.

   Басс быстро нашел место в табачном магазине  и,  прослужив  там  месяца

полтора, стал писать домой, излагая свои  радужные  планы.  Дженни  должна

приехать, как только сможет, а потом, когда  она  найдет  работу,  за  ней

последуют и остальные. Для девушек  ее  возраста  работы  сколько  угодно.

Временно она может поселиться вместе с ним, или, может быть, удастся снять

домик из тех, что сдаются за пятнадцать долларов в месяц. Тут есть большие

мебельные магазины, где можно купить все необходимое в рассрочку на вполне

приемлемых условиях. Мать станет вести хозяйство. Они будут жить  в  своем

новом окружении, никто не будет их знать и сплетничать про них. Они начнут

жизнь сначала и станут порядочными, почтенными, преуспевающими людьми.

   Охваченный  мечтами  и  надеждами,  какие  всегда   волнуют   молодого,

неискушенного человека на новом месте, среди  новых  людей.  Басс  наконец

написал Дженни, чтобы она выезжала немедленно. К этому времени ее  ребенку

исполнилось полгода.  Здесь  есть  театры,  писал  Басс,  красивые  улицы.

Пароходы с озер заходят в самый  центр  города.  Кливленд  -  удивительный

город, и он очень быстро растет. Это больше всего нравилось  Бассу  в  его

новой жизни.

   Все это  произвело  на  миссис  Герхардт,  Дженни  и  остальных  членов

семейства  необычайное  впечатление.  Миссис   Герхардт   слишком   тяжело

переживала последствия проступка Дженни  и  теперь  стояла  за  то,  чтобы

немедленно последовать совету Басса. От природы она была так жизнерадостна

и чужда унынию, что  сейчас  совсем  увлеклась  лучезарными  перспективами

жизни в Кливленде и уже  видела  осуществленной  свою  заветную  мечту  не

только об уютном домике, но и о  блестящем  будущем  детей.  "Конечно  они

найдут работу", - говорила она. Басс прав. Ей всегда хотелось,  чтобы  муж

переехал в какой-нибудь большой город, но он  отказывался.  А  теперь  это

необходимо, и они поедут и заживут благополучно, как никогда.

   И Герхардт присоединился к  ее  мнению.  В  ответ  на  письмо  жены  он

написал, что с его стороны было бы неразумно отказаться от места, но если,

по мнению Басса, они могут устроиться  в  Кливленде,  то,  пожалуй,  пусть

переезжают. Он тем охотнее принимал этот план, что его чуть не до  безумия

доводили  тревожные  мысли  о  том,  как  прокормить  семью   и   уплатить

просроченные долги. Каждую неделю он  откладывал  из  своей  получки  пять

долларов и посылал их жене. Три доллара  он  тратил  на  еду  и  пятьдесят

центов оставлял на мелкие расходы: на церковные сборы, на горсть табаку да

изредка - на кружку пива. Кроме того, он завел  копилку  и  каждую  неделю

откладывал полтора доллара на  черный  день.  Жилищем  ему  служил  голый,

неуютный угол на  фабричном  чердаке.  До  девяти  часов  вечера  Герхардт

одиноко сидел у ворот фабрики, глядя на пустынные, глухие улицы,  а  потом

взбирался  на  чердак;  здесь  в   удушливом   запахе   машинного   масла,

подымающемся из нижних этажей, при свете сальной свечи, старик  все  также

одиноко заканчивал свой день: читал немецкую газету, задумывался, скрестив

руки на груди, а потом в темноте опускался на колени у открытого  окна  и,

помолясь на сон грядущий, вытягивался на своем жестком ложе. Дни  тянулись

бесконечно долго, будущее казалось унылым и безотрадным. И все же, возведя

руки к  небесам,  он  с  безграничной  верой  молился  о  том,  чтобы  ему

простились его грехи и дано было еще несколько лет покоя и счастья в кругу

семьи.

   Итак, важнейший вопрос был наконец решен. Дети изнывали от  нетерпения,

и миссис Герхардт втайне разделяла их чувства. Дженни должна была  выехать

первой, как и предлагал Весе; за нею двинутся в Кливленд и остальные.

   Когда настал час отъезда Дженни, все разволновались.

   - Ты скоро нас выпишешь к себе? - снова и снова спрашивала Марта.

   - Скажи Бассу, чтоб поскорее, - требовал Джордж.

   - Хочу в Кливленд, хочу в Кливленд! - напевала Вероника, когда  думала,

что ее никто не слышит.

   - Ишь ты, чего захотела, - насмешливо воскликнул  Джордж,  услыхав  эту

песенку.

   - А тебе-то что? - обиженно сказала девочка.

   Но когда настали минуты прощания, Дженни должна была призвать на помощь

все свое мужество. Хотя это делалось для того, чтобы  они  поскорее  могли

опять зажить все вместе и лучше прежнего,  она  невольно  пала  духом.  Ей

приходилось расставаться со своей  шестимесячной  дочуркой.  Впереди  ждал

огромный, неведомый мир, и он пугал ее.

   - Не тревожься, мамочка, - сказала она,  собравшись  с  силами.  -  Все

будет хорошо. Я напишу тебе, как только приеду. Это будет очень скоро.

   Но когда надо было в  последний  раз  взглянуть  на  ребенка,  мужество

Дженни угасло, как спичка на ветру.  Склонившись  над  колыбелью,  она  со

страстной нежностью смотрела в лицо дочурки.

   - Ты ведь будешь хорошей девочкой? - повторяла она.

   Потом схватила ребенка на руки, крепко прижала к груди и прильнула лбом

к крошечному тельцу. Миссис Герхардт увидела, что она вся дрожит.

   - Ну-ну, не надо так волноваться, - стала  она  уговаривать  Дженни,  -

малышке будет хорошо со мной. Я сумею о ней позаботиться. Если  ты  будешь

так расстраиваться, лучше вовсе не ехать.

   Дженни подняла голову и передала девочку матери; ее голубые глаза  были

влажны.

   - Не могу удержаться, - сказала она, улыбаясь сквозь слезы.

   Потом торопливо  поцеловала  мать,  сестер  и  братьев  и  выбежала  из

комнаты.

   Шагая по улице рядом с Джорджем, она обернулась и весело махнула рукой.

Миссис Герхардт помахала в ответ и при этом подумала, что Дженни теперь  с

виду совсем взрослая. Перед ее отъездом часть денег пришлось истратить  на

новое платье, потому что иначе ей не в чем было ехать. И теперь на ней был

изящный коричневый костюм, который очень ей шел, белая блузка и соломенная

шляпа с белой вуалью, которую можно было опустить на лицо, Она уходила все

дальше, а миссис Герхардт провожала ее взглядом, полным бесконечной любви;

и когда Дженни скрылась из виду, мать с нежностью сказала сквозь слезы:

   - Во всяком случае, я очень рада, что она так мило выглядит.

 

 

 

        Глава 13

 

   Басс встретил Дженни на вокзале в Кливленде и тотчас же бодро заговорил

о будущем.

   - Первым делом надо найти работу, -  начал  он,  а  сестра,  оглушенная

шумом и звоном,  одурманенная  непривычным,  насыщенным  резкими  запахами

воздухом большого промышленного города, растерялась и уже ничего не видела

и не слышала. - Надо найти тебе какое-нибудь место, -  продолжал  Басс.  -

Все равно какое, лишь бы найти. Даже если ты будешь получать хоть  доллара

четыре в неделю, этого уже хватит, чтоб платить за квартиру. Да еще Джордж

начнет зарабатывать, когда приедет, да папа посылает, так что  мы  отлично

проживем. Куда лучше, чем в этой жалкой дыре - в Колумбусе!

   - Да, - неопределенно отвечала  Дженни;  она  была  до  того  захвачена

новизной окружающего, что никак не могла заставить себя сосредоточиться на

этой важной теме. - Да, понимаю. Я что-нибудь подыщу.

   Она стала много старше, если не годами, то разумом. Испытание,  которое

ей только что пришлось пережить, помогло ей яснее  понять,  какую  большую

ответственность возлагает на нее жизнь. Она непрестанно думала о матери  -

о матери и о детях. В частности, надо постараться, чтобы Марта и  Вероника

устроили свою жизнь лучше, чем она. Нужно их  лучше  одевать;  они  должны

окончить школу; пусть  у  них  будет  больше  друзей,  больше  возможности

расширить свой кругозор и свои знакомства.

   Кливленд,  как  и  всякий  молодой,  растущий  город  в  те  годы,  был

переполнен  людьми,  ищущими  работы.  То   и   дело   открывались   новые

предприятия, но свободных рабочих рук было всегда больше, чем требовалось.

Новому человеку, приехавшему в город, могло в  тот  же  день  подвернуться

какое угодно место; но случалось и так,  что  приезжий  бродил  в  поисках

работы долгие недели и даже месяцы. Басс  предложил  Дженни  прежде  всего

попытать счастья в лавках и универсальных магазинах.  А  уж  если  там  не

выйдет, тогда можно поступить на фабрику или еще куда-нибудь.

   - Но только не упускай случая, если что подвернется, - предупредил  он.

- Бери сейчас же, какое место не предложат.

   - А что мне говорить? - озабоченно спросила Дженни.

   - Говори, что хочешь получить  работу.  Что  тебе  все  равно,  с  чего

начинать.

   Дженни в первый же день попробовала последовать наставлениям брата и  в

награду получила несколько ледяных отказов. Куда  бы  она  ни  обращалась,

нигде видимо, не нуждались в новых служащих. Она заходила в  магазины,  на

фабрики, в мелкие мастерские, которых было множество на окраинах, но всюду

ей указывали на дверь. Наконец она стала искать  места  прислуги,  хоть  и

очень  надеялась,  что  ей  не  придется  прибегнуть  к  этому  последнему

средству. Внимательно читая объявления  в  газетах,  она  выбрала  четыре,

показавшиеся ей наиболее подходящими, и пошла по этим адресам. Одно  место

было уже  занято,  когда  она  пришла,  но  лицо  Дженни  произвело  такое

впечатление на даму, которая открыла ей дверь, что та предложила ей  войти

и стала расспрашивать.

   - Жаль, что вы не пришли немного раньше, - сказала она. - Вы мне больше

нравитесь, чем девушка, которую я наняла. На всякий  случай  оставьте  мне

ваш адрес.

   Дженни ушла,  улыбаясь,  обрадованная  этим  приветливым  приемом.  Она

теперь уже не казалась такой юной, как прежде, до постигших ее  испытаний;

лицо ее осунулось, глаза немного запали, и это придавало всему  ее  облику

еще большую задумчивость и нежность. Она  была  образцом  аккуратности.  В

опрятном, только что выстиранном и выглаженном платье она  казалась  такой

свежей и привлекательной. Она еще не перестала расти, но видно  было,  что

это уже не девочка, а двадцатилетняя женщина.  А  главное,  у  Дженни  был

счастливый характер, и, несмотря на тяжелую работу и лишения, она  никогда

не  теряла  бодрости.  Для  всякого,   кому   требовалась   служанка   или

компаньонка, она была бы поистине находкой.

   Наконец  она  направилась  в  большой  особняк  на  авеню  Эвклида;  он

показался ей слишком роскошным, - едва  ли  здесь  могли  понадобиться  ее

услуги, но, раз уж она  пришла,  следовало  попытаться.  Слуга,  открывший

дверь, предложил ей немного подождать, а затем провел ее на второй этаж, в

будуар хозяйки дома - миссис Брейсбридж. Эта дама, приятная брюнетка  того

типа, что часто встречается в светском  обществе,  недурно  разбиралась  в

женской красоте и сразу оценила внешность Дженни. Она поговорила с молодой

женщиной и решила взять ее на испытание в качестве горничной.

   - Я буду платить вам четыре доллара в неделю, и вы можете  жить  здесь,

если хотите, - сказала миссис Брейсбридж.

   Дженни объяснила, что она живет у брата, а вскоре к ним приедет  и  вся

семья.

   - Ну что ж, - заметила хозяйка, - устраивайтесь как вам удобнее. Только

утром являйтесь вовремя.

   Она пожелала, чтобы  новая  горничная  сейчас  же  приступила  к  своим

обязанностям, и Дженни согласилась. Миссис Брейсбридж распорядилась, чтобы

Дженни дали изящную наколку и фартучек, и вкратце объяснила,  что  от  нее

требуется.  Горничная  прежде  всего   должна   ухаживать   за   хозяйкой,

причесывать ее, помогать одеваться.  Она  должна  также  открывать  дверь,

когда позвонят, в случае необходимости прислуживать  за  столом  и  вообще

исполнять все поручения хозяйки. Будущей горничной показалось, что  миссис

Брейсбридж несколько сурова и  суховата,  но  при  всем  том  Дженни  была

восхищена ее энергией и властными манерами.

   В восемь часов вечера Дженни сказали, что на сегодня она свободна.  Она

спрашивала себя, неужели действительно ее сочли подходящей  горничной  для

такого большого, богатого дома,  и  была  в  восторге  от  того,  что  так

замечательно  устроилась.  Хозяйка  поручила  ей  для   начала   почистить

драгоценности и безделушки, украшавшие  будуар,  и  хотя  Дженни  работала

усердно и прилежно, она не успела сделать все до восьми часов. Она спешила

вернуться домой, радуясь, что сейчас скажет брату, какое место она  нашла.

Теперь мать может приехать в Кливленд. Теперь  ее  дочурка  будет  с  нею.

Теперь они в самом деле заживут по-новому, и эта новая жизнь будет гораздо

легче, лучше и радостнее прежней.

   По  предложению  Басса  Дженни  написала  матери,  чтобы  та  приезжала

немедленно, а примерно через  неделю  они  подыскали  и  сняли  подходящий

домик. Миссис Герхардт с помощью детей уложила нехитрые домашние  пожитки,

в том числе мебель, которая вся уместилась в одном фургоне,  и  через  две

недели они поселились в новом жилище.

   Миссис Герхардт всегда  так  хотелось  жить  в  хорошем,  уютном  доме.

Прочная и красивая мягкая мебель, толстый ковер приятного  теплого  цвета,

много стульев, кресел, картины, кушетки, пианино - всю жизнь  она  мечтала

об этих прекрасных вещах, но у нее никогда не было возможности осуществить

свои мечтая. И все же она не  отчаивалась.  Быть  может,  когда-нибудь  на

своем веку она еще насладится всем этим. Пожалуй, вот  теперь  счастье  ей

улыбнется.

   Приехав в Кливленд и увидев веселую, сияющую  Дженни,  миссис  Герхардт

совсем воспрянула духом. Басс заверил ее, что они  отлично  проживут  всей

семьей. Он отвез их к себе, а потом велел Джорджу вернуться  на  вокзал  и

привезти багаж. От денег, которые сенатор Брэндер прислал Дженни, у миссис

Герхардт еще оставалось  пятьдесят  долларов  -  на  это  можно  купить  в

рассрочку кое-какую недостающую мебель. Басс уже внес квартирную плату  за

месяц вперед, а Дженни последние вечера только и делала, что мыла  полы  и

окна, и навела в новом доме идеальную чистоту. Теперь, в первый  вечер,  у

них было два новых матраца и ватные одеяла, разостланные на безукоризненно

чистом полу; новая лампа, купленная в магазине по соседству; ящик, который

Дженни заняла в бакалейной лавке для хозяйственных надобностей  и  который

пока что служил миссис Герхардт креслом; на ужин и на завтрак был  хлеб  и

немного колбасы. До девяти часов они сидели и строили  планы  на  будущее,

потом все, кроме Дженни и  миссис  Герхардт,  улеглись  спать.  А  мать  с

дочерью продолжали беседовать, причем решающее слово принадлежало  Дженни.

Мать теперь чувствовала себя в какой-то мере зависимой от нее.

   За неделю весь дом привели в порядок, купили кое-что из мебели, ковер и

необходимую кухонную утварь. Досаднее всего было то, что  пришлось  купить

печку - еще один большой расход. Младшие дети поступили в школу,  но  было

решено,  что  Джордж  должен  найти  работу.  Дженни  и  миссис   Герхардт

болезненно переживали всю несправедливость этой жертвы, но не  знали,  как

ее избежать.

   - Постараемся, чтоб он учился в будущем году, - сказала Дженни.

   Как ни благополучно, по-видимому, начиналась  новая  жизнь,  но  доходы

семьи едва покрывали расходы, и равновесие бюджета вечно было под угрозой.

Басс, сперва исполненный великодушия, вскоре объявил, что достаточно, если

он будет давать в общий котел четыре доллара - за комнату  и  за  питание.

Дженни отдавала весь свой заработок и уверяла, что  ей  ничего  не  нужно,

лишь бы за ее девочкой был должный уход. Джордж нашел место рассыльного  в

магазине, получал два с половиной доллара в неделю и первое  время  охотно

отдавал их матери. Позже  было  решено  по  справедливости  оставлять  ему

пятьдесят  центов  на  мелкие  расходы.  Герхардт,   по-прежнему   одиноко

трудившийся вдали от семьи,  присылал  почти  пять  долларов,  всякий  раз

напоминая, что необходимо понемногу откладывать деньги для  уплаты  старых

долгов в Колумбусе, до сих пор лежащих на его совести. Итак,  общий  доход

равнялся пятнадцати долларам в неделю, и на эти деньги нужно было  кормить

и одевать всю семью, платить за  квартиру,  покупать  уголь  и  ежемесячно

вносить по три доллара за купленную в рассрочку мебель, стоившую пятьдесят

долларов.

   Как это делать? Пусть люди обеспеченные, часто и охотно рассуждающие  о

том, что такое  бедность  с  социальной  точки  зрения,  дадут  себе  труд

поискать ответа на этот вопрос. Только квартирная плата, уголь и освещение

поглощали кругленькую сумму - двадцать долларов в  месяц;  на  еду  -  еще

одна, к сожалению, неизбежная  статья  расхода  -  уходило  двадцать  пять

долларов; на одежду, взносы за мебель, всякие сборы, необходимые лекарства

и тому подобное должно было  хватить  остающихся  пятнадцати  долларов,  а

каким образом - это пусть  подскажет  обеспеченному  читателю  его  пылкое

воображение. Так  или  иначе,  концы  сводились  с  концами,  и  пока  что

Герхардты были полны надежд и полагали, что им живется превосходно.

   В ту пору их семейство могло служить  достойным  примером  скромного  и

честного трудолюбия. Миссис Герхардт, которая работала, как служанка, и не

получала ни малейшего вознаграждения -  ни  платьев,  ни  развлечений,  ни

чего-либо другого, - каждое утро  подымалась  чуть  свет,  когда  все  еще

спали,  разводила  огонь  и  принималась  готовить  завтрак.   В   тонких,

истоптанных шлепанцах, в которые приходилось  вкладывать  газетную  бумагу

(иначе они сваливались  с  ног),  она  неслышно  двигалась  по  комнате  и

нередко, с бесконечной нежностью глядя  на  спящих  крепким  сном  Дженни,

Басса и Джорджа, от всего сердца желала, чтобы им не приходилось  вставать

так рано и работать так тяжело. Порою, прежде чем разбудить свою  любимицу

Дженни, мать всматривалась в ее усталое, бледное лицо, такое спокойное  во

сне, и горько жалела, что судьба обошлась с нею так жестоко. Потом ласково

дотрагивалась до плеча спящей и шепотом звала ее по имени, пока Дженни  не

просыпалась.

   Когда дети поднимались,  завтрак  был  уже  готов.  Когда  они  вечером

возвращались домой, их ждал ужин.  Миссис  Герхардт  никого  из  детей  не

обделяла вниманием и заботой. С маленькой внучки она не спускала глаз. Она

уверяла, что ей самой не нужно ни платьев, ни обуви, - ведь кто-нибудь  из

детей всегда может пойти и выполнить любое ее поручение.

   Из всех детей одна Дженни до конца понимала  мать  и,  нежно  любя  ее,

всеми силами старалась ей помочь.

   - Мамочка, дай я сделаю.

   - Оставь, мамочка, я сама об этом позабочусь.

   - Посиди, отдохни, мамочка.

   В этих простых словах выражалась бесконечная любовь, связывавшая Дженни

с матерью. Они всегда прекрасно понимали друг друга,  и  чем  дальше,  тем

полней и глубже становилось это понимание. Дженни было невыносимо  думать,

что мать, словно пленница, не может выйти за порог. Весь день  за  работой

она думала о бедном домике, где та хлопочет и трудится.  Как  бы  хотелось

Дженни дать ей отдых и скромный уют, которого мать всегда так жаждала!

 

 

 

        Глава 14

 

   За то время, пока Дженни служила у Брейсбриджей, кругозор ее стал много

шире. Этот великолепный дом оказался для нее школой,  где  она  не  только

училась одеваться и держать себя, но и получала уроки житейской  мудрости.

Миссис Брейсбридж и  ее  супруг  были  люди  сверхсовременные,  воплощение

самоуверенности, безупречного вкуса по части обстановки, умения  одеваться

по последней моде,  принимать  гостей  и  держаться  в  обществе  по  всем

правилам самого хорошего тона. То и дело,  без  всякого  повода,  если  не

считать  собственной  прихоти,  миссис  Брейсбридж  в  кратких   афоризмах

излагала свою философию.

   - Жизнь - это борьба, дорогая моя.  Если  хочешь  что-нибудь  получить,

надо за это драться.

   - По-моему, очень глупо не  воспользоваться  любым  средством,  которое

поможет тебе сделать карьеру и добиться своего. (Это она  сказала,  слегка

подкрашивая губы.)

   - Почти все люди глупы от рождения. Они живут, как того заслуживают,  и

ни на что лучшее не  годятся.  Презираю  недостаток  вкуса,  это  -  самое

большое преступление.

   Большинство этих мудрых наставлений не  было  обращено  к  Дженни.  Но,

нечаянно услыхав их, она не могла не задуматься. Словно семена, упавшие  в

добрую почву, они пустили  ростки.  У  нее  стало  складываться  некоторое

представление об общественной лестнице,  о  власти.  Быть  может,  высокое

положение и не для нее,  но  оно  существует  на  свете,  и,  если  судьба

улыбнется человеку, можно подняться ступенькой выше. Дженни работала и все

думала, как ей добиться лучшей доли. Кто захочет жениться на ней,  зная  о

ее прошлом? Как она объяснит существование ребенка?

   Ребенок, ее ребенок - самое главное,  самое  захватывающее,  постоянный

источник радости и страха. Сможет ли она хоть  когда-нибудь  сделать  свою

дочку счастливой?

   Первая зима прошла довольно гладко. Благодаря строжайшей экономии  дети

были одеты и ходили в школу, за квартиру и  за  мебель  удавалось  платить

вовремя. Только раз возникла угроза мирному течению их жизни - когда  отец

написал, что приедет на  Рождество  домой.  Фабрика  должна  была  на  это

короткое  время  закрыться,  и,  естественно,   Герхардту   не   терпелось

посмотреть, как живет его семья в Кливленде.

   Миссис Герхардт от души обрадовалась бы мужу, если бы не  боялась,  что

он устроит скандал. Дженни говорила об этом с матерью, та, в свою очередь,

обсудила все с Бассом, и он посоветовал не робеть.

   - Не беспокойся, - сказал он, - отец ничего не сможет сделать.  А  если

он что-нибудь скажет, я сам с ним потолкую.

   Сцена произошла неприятная, но все же не  столь  тяжелая,  как  боялась

миссис Герхардт. Муж приехал днем, когда Басс, Дженни  и  Джордж  были  на

работе. Двое из младших детей встретили его на вокзале. Когда он  вошел  в

дом, миссис Герхардт нежно обняла его, с дрожью думая в то же  время,  что

сейчас  все  неминуемо  откроется.  Ей  не  пришлось  долго  ждать.  Через

несколько минут Герхардт заглянул в спальню. На кровати, застланной  белым

покрывалом, спала  хорошенькая  девочка.  Он  тотчас  понял,  что  это  за

ребенок, но сделал вид, будто не знает.

   - Чья это? - спросил он.

   - Дочка Дженни, - робко сказала миссис Герхардт.

   - Давно она здесь?

   - Не очень, - волнуясь, ответила мать.

   - И та, надо думать, тоже здесь, - зажил он, не желая даже назвать дочь

по имени.

   - Она работает в услужении, - вступилась за Дженни миссис  Герхардт.  -

Она теперь так хорошо себя ведет. Ей некуда больше деться. Не тронь ее.

   Живя вдали от семьи,  Герхардт  кое-что  понял.  Среди  размышлений  на

религиозные темы у него возникали странные, непонятные мысли и чувства.  В

своих молитвах он признавался всевышнему,  что  напрасно  поступил  так  с

дочерью. Но он не решил еще,  как  обращаться  с  нею  в  дальнейшем.  Она

совершила тяжкий грех, от этого никуда не уйдешь.

   Вечером,  когда  Дженни  вернулась  домой,  уже  нельзя  было  избежать

встречи. Герхардт увидел ее из окна и притворился, будто с головой ушел  в

газету. Жена, прежде умолявшая его хотя бы  взглянуть  на  Дженни,  теперь

дрожала от страха, как бы он словом или жестом не оскорбил дочь.

   - Вот она идет, - сказала миссис Герхардт, заглянув в столовую, где  он

сидел, но Герхардт даже не поднял головы. - Скажи ей хоть слово, -  успела

она еще попросить, прежде чем отворилась дверь, но он не ответил.

   Когда Дженни вошла в дом, мать шепнула ей:

   - Отец в столовой.

   Дженни побледнела, прижала палец к губам и остановилась в  нерешимости.

Как быть?

   - Он видел?..

   И замолкла, поняв по лицу матери, что отец уже знает о ребенке.

   - Иди, не бойся, - сказала миссис Герхардт. - Он ничего не скажет.

   Дженни  наконец  подошла  к  двери,  увидела  отца,  на  лбу   которого

прорезались морщины - знак глубокого раздумья, но не гнева, - и, мгновение

поколебавшись, вошла в комнату.

   - Папа, - вымолвила она и остановилась, не в силах продолжать.

   Герхардт поднял  голову,  его  серовато-карие  глаза  пытливо  смотрели

из-под густых светло-рыжих ресниц. При виде дочери что-то в нем  дрогнуло;

но он заслонился своей непреклонностью как щитом и ничем не  показал,  что

рад видеть Дженни. В нем  происходила  отчаянная  борьба  между  условной,

общепринятой моралью и естественным отцовским чувством, но, как это  часто

бывает с недалекими людьми, сила условностей временно взяла верх.

   - Что? - сказал он.

   - Ты не простишь меня, папа?

   - Прощаю, - хмуро отозвался Герхардт.

   Дженни на миг замялась, потом шагнула к  нему  -  он  прекрасно  понял,

зачем.

   - Ну, все, - сказал он, слегка отстраняя ее, едва она коснулась  губами

его небритой щеки.

   Холодна была их встреча.

   Когда Дженни после этого горького испытания вышла на кухню и  встретила

вопросительный взгляд матери, она попыталась объяснить, что все как  будто

сошло благополучно, но ей не удалось скрыть свои чувства.

   "Вы помирились?" - хотела спросить мать, но не успела и слова  сказать,

как дочь опустилась на стул подле кухонного стола, уронила голову на  руки

и судорожно, беззвучно зарыдала.

   - Тише, тише, - сказала миссис Герхардт. - Не надо плакать. Что он тебе

сказал?

   Дженни не сразу успокоилась настолько, чтобы ответить. Мать  попыталась

ее подбодрить.

   - Не огорчайся, - сказала она. - Отец всегда так. А потом все уладится.

 

 

 

        Глава 15

 

   После приезда Герхардта встали во весь рост все проблемы,  связанные  с

ребенком.  Герхардт  поневоле  должен  был  склониться  к  точке   зрения,

естественной для деда:  ведь  ребенок  -  тоже  человек,  живая  душа.  Он

спрашивал себя, окрестили ли девочку. Потом осведомился об этом вслух.

   - Нет еще, - ответила жена, которая не забыла об этом священном  долге,

но не была уверена, примут ли ее внучку в лоно церкви.

   - Ну, конечно, нет еще! - фыркнул Герхардт; он был не слишком  высокого

мнения о набожности жены. - Экая беззаботность! Экое безверие!  Прекрасно,

нечего сказать!

   После  недолгого  раздумья  он  решил,  что  зло  необходимо  исправить

немедленно.

   - Ребенка надо окрестить, - сказал он. - Почему она этого не сделала?

   Миссис Герхардт напомнила ему, что кто-то должен быть крестным отцом; к

тому же, чтобы окрестить девочку, неминуемо надо будет признаться,  что  у

нее нет законного отца.

   Выслушав это, Герхардт умолк на несколько минут, но не такова была  его

вера, чтобы подобные затруднения могли заставить его забыть о своем долге.

Как посмотрит господь на такие увертки? Это не по-христиански, и  Герхардт

обязан позаботиться о том, чтобы исправить дело. Дженни немедленно  должна

отнести ребенка в церковь и окрестить, а он и жена будут  крестными;  или,

пожалуй,  не  стоит  оказывать  дочери  такое  снисхождение  -  он  просто

позаботится, чтобы ребенка окрестили  без  нее.  Он  обдумал  это  трудное

положение и, наконец, решил, что крестины должны состояться в какой-нибудь

ближайший будничный день, между Рождеством и  Новым  годом,  когда  Дженни

будет на работе. Он предложил это жене и, получив ее  одобрение,  высказал

еще одну мысль, которая его заботила:

   - У девочки нет имени.

   Дженни тоже говорила об этом с матерью и сказала, что ей  нравится  имя

Веста. Теперь миссис Герхардт осмелилась сама это предложить.

   - Может, назовем ее Вестой?

   Герхардт выслушал жену с  полным  равнодушием.  Втайне  он  уже  сделал

выбор. У него было про запас имя, сохранившееся в памяти со времен юности,

хотя  почему-то  он  не  назвал  так  ни  одну  из  собственных   дочерей:

Вильгельмина. Разумеется, он и не думал ни о каких нежностях в отношении к

внучке. Просто это хорошее имя, и девочка должна быть за него  благодарна.

С рассеянным и недовольным видом Герхардт  возложил  свой  первый  дар  на

алтарь родственной любви, ибо в конце концов это был дар.

   - Недурно, - сказал он, забывая о своем равнодушии.  -  А  может  быть,

назвать ее Вильгельминой?

   Миссис Герхардт не посмела ему перечить, раз уж он невольно  смягчился.

Женский такт выручил ее.

   - Можно дать ей оба имени, - сказала она.

   - Мне все едино, - ответил Герхардт, вновь уходя в  свою  скорлупу,  из

которой вылез, сам того не заметив. - Важно, чтоб ее окрестили.

   Дженни с радостью услыхала об всем этом, так как ей непременно хотелось

добиться для своей девочки всех возможных преимуществ, будь то в отношении

религии или в любом  другом.  Она  положила  немало  труда  на  то,  чтобы

образцово накрахмалить и выгладить  платьице  и  все,  во  что  надо  было

нарядить дочку в назначенный день.

   Герхардт  отыскал  лютеранского  священника  из  ближайшего  прихода  -

большеголового, коренастого служителя церкви, педанта  и  формалиста  -  и

изложил ему свою просьбу.

   - Это ваша внучка? - спросил священник.

   - Да, - сказал Герхардт. - Ее отца здесь нет.

   - Так, - произнес священник, с любопытством глядя на собеседника.

   Но Герхардта было нелегко сбить  с  толку.  Он  объяснил,  что  девочку

принесут  крестить  он  и  его  жена.  Священник,   догадываясь,   в   чем

затруднительность положения, не стал больше расспрашивать.

   - Церковь  не  может  отказать  в  крещении,  поскольку  вы,  как  дед,

изъявляете желание стать крестным отцом ребенка, - сказал он.

   Герхардт ушел, болезненно ощущая, что тень позора пала и на него, но  в

то же время ему  приятно  было  сознание  исполненного  долга.  Теперь  он

отнесет девочку в церковь, ее окрестят, и тогда  с  него  снимется  всякая

ответственность.

   Но, когда настал час  крещения,  оказалось,  что  какая-то  новая  сила

вызывает в нем еще  больший  интерес  к  ребенку  и  чувство  еще  большей

ответственности. Он снова слышал заповеди  суровой  религии,  утверждающей

высший закон, - заповеди, которые скрепили когда-то его  связь  с  родными

детьми.

   - Намерены ли вы воспитать  это  дитя  в  духе  евангельской  любви?  -

спрашивал священник в черном облачении; Герхардт и его жена  стояли  перед

ним в маленькой тихой церковке, куда они принесли ребенка,  и  он  задавал

вопросы, какие полагаются по обряду, Герхардт сказал:  "Да",  -  и  миссис

Герхардт также ответила утвердительно.

   - Обязуетесь ли вы с должным тщанием и усердием наставлять ее  на  путь

истинный примером и  строгостью,  беречь  ее  от  всякого  зла  и  научить

повиноваться воле божьей, как о сем сказано в священном писании?

   Герхардт слушал, и вдруг в мозгу его молнией блеснула мысль о том,  что

произошло с его детьми. Их тоже вот так крестили.  Они  тоже  слышали  его

торжественное обещание заботиться об их праведности... Он молчал.

   - Да, обязуемся, - подсказал священник.

   - Да, обязуемся, - покорно повторил Герхардт и его жена.

   - Предаете ли вы обрядом крещения судьбу этого младенца в руки господа,

который даровал ему жизнь?

   - Да.

   - И, наконец, если вы готовы по совести заявить пред  богом,  что  вера

ваша крепка и обеты ваши нерушимы и приняты в  сердце  вашем,  подтвердите

это пред лицом господа, сказав: да.

   - Да, - повторили они.

   - Крещается младенец Вильгельмина-Веста, во имя отца и сына  и  святого

духа, - закончил священник, простирая руки над ребенком. - Помолимся.

   Герхардт склонил свою седую голову и стал набожно  повторять  про  себя

слова молитвы.

   Слушая эти торжественные слова, он ощущал  великую  ответственность  за

крошечное отверженное создание, лежащее в руках  его  жены,  почувствовал,

что должен заботиться о внучке, что он за нее в ответе перед самим  богом.

Он благоговейно склонил голову, и, когда все  кончилось  и  они  вышли  из

церкви, у него не нашлось слов, чтобы выразить свои  чувства.  Он  веровал

истово и горячо. Бог был для него  живым  существом,  высшей  реальностью.

Религия - это не только занимательные мысли, речи, которые выслушиваешь по

воскресеньям,   но   могучее,   живое   выражение    божественной    воли,

унаследованное  от  тех  времен,   когда   люди   находились   в   личном,

непосредственном общении с богом. В исполнении ее заветов  Герхардт  видел

отраду  и  спасение,  единственное  утешение  для   существа,   посланного

скитаться в сей юдоли, смысл чего будет открыт нам не здесь, но в небесах.

Герхардт  медленно  шел  по  улице,  размышлял  над  священными   словами,

слышанными и произнесенными им в церкви, и над обязанностями, которые  они

на него налагали, - и Последняя тень отвращения, владевшего им,  когда  он

шел с ребенком в церковь, исчезла, уступив место  совершенно  естественной

нежности. Как бы тяжко ни согрешила его дочь, дитя ни в  чем  не  повинно.

Это беспомощное, слабое, хнычущее создание  требовало  от  него  заботы  и

любви. Герхардт чувствовал, что сердце его рвется к малютке, но он не  мог

так сразу сдать все свои позиции.

   - Прекрасный человек, - сказал он о священнике, шагая рядом с  женой  и

быстро смягчаясь под влиянием мыслей о своем новом долге.

   - Да, правда, - робко согласилась миссис Герхардт.

   - И церковь хорошая, - продолжал он.

   - Да.

   Герхардт посмотрел по сторонам, на дома, на улицу, такую  оживленную  в

этот солнечный зимний день, и, наконец, на девочку, которую несла жена.

   - Она, наверное, тяжелая, - сказал он по-немецки. - Дай-ка ее мне.

   Усталая миссис Герхардт согласилась.

   - Ну вот! - сказал он, взглянув на девочку и  прислоняя  ее  головку  к

своему плечу, чтобы ей было удобнее. - Будем надеяться, что  она  окажется

достойной всего, что было сделано для нее сегодня.

   И миссис Герхардт хорошо поняла, что звучало в его голосе.  Присутствие

этого ребенка в доме, быть может, еще не раз послужит поводом  для  тяжких

переживаний и резких слов, но  другая,  более  могущественная  сила  будет

сдерживать Герхардта. Он всегда будет помнить о душе девочки.  Он  никогда

больше не откажется от заботы о ней.

 

 

 

        Глава 16

 

   Последние дни, которые Герхардт провел в Кливленде, он словно  робел  в

присутствии Дженни и старался  делать  вид,  что  не  замечает  ее.  Когда

наступило время отъезда, он уехал,  не  простясь  с  нею  и  поручив  жене

сделать это за него; потом, по дороге в  Янгстаун,  он  об  этом  пожалел.

"Надо было с ней попрощаться", - думал он в поезде под  грохот  колес.  Но

было уже слишком поздно.

   А жизнь семьи шла своим чередом. Дженни  продолжала  служить  у  миссис

Брейсбридж. Себастьян прочно обосновался в табачном магазине  приказчиком.

Джорджу повысили жалованье до трех  долларов,  а  потом  даже  до  трех  с

половиной. Это было нелегкое, скучное и однообразное существование. Уголь,

еда, обувь и одежда были главной темой разговоров; все выбивались из  сил,

стараясь свести концы с концами.

   Чуткую Дженни тяготило множество забот, но больше всего тревожилась она

о своем будущем - и не столько из-за себя, сколько из-за  дочурки  и  всех

родных. Она не представляла себе, что ее ждет. "Кому я нужна?" -  снова  и

снова спрашивала она себя. Как поступить с ребенком,  если  кто-нибудь  ее

полюбит? А это вполне могло случиться.  Дженни  была  молода,  красива,  и

мужчины  охотно  ухаживали  за  нею,   вернее,   пытались   ухаживать.   У

Брейсбриджей бывало много  гостей,  и  некоторые  пробовали  приставать  к

хорошенькой горничной.

   - Деточка, да вы просто прелесть, - заявил ей один  старый  повеса  лет

пятидесяти с лишком, когда однажды утром она пришла к  нему  по  поручению

хозяйки.

   - Прошу прощения, - сказала она, смущаясь и краснея.

   - Право же, вы очаровательны. И незачем  просить  у  меня  прощения.  Я

хотел бы как-нибудь с вами потолковать.

   Он попытался потрепать ее по щеке, но  Дженни  увернулась  и  поспешила

уйти. Она хотела рассказать об этом хозяйке, но стыд удержал  ее.  "Почему

мужчины всегда так себя ведут?" - думала она. Быть может, в ней  самой  от

природы  есть  что-то   порочное,   какая-то   внутренняя   испорченность,

привлекающая испорченных людей?

   Любопытная черта беззащитных натур: они - как для мух горшок  с  медом,

им никогда ничего не дают, но  берут  у  них  много.  Мягкий,  уступчивый,

бескорыстный человек всегда становится добычей толпы. Люди издали чуют его

доброту и  беззащитность.  Для  обыкновенных  мужчин  такая  девушка,  как

Дженни, словно огонек, около которого можно погреться: они тянутся к  ней,

добиваются ее расположения, стремятся  ею  завладеть.  Вот  почему  многие

досаждали ей своими любезностями.

   Однажды к Брейсбриджам приехал из Цинциннати  некий  Лестер  Кейн,  сын

владельца большой фабрики экипажей, хорошо известной в самом Цинциннати  и

по всей стране. Лестер Кейн нередко навещал Брейсбриджей; особенно  дружен

он был с миссис Брейсбридж, которая выросла в Цинциннати и девочкой  часто

бывала в доме его отца. Она хорошо знала мать Лестера, его брата и  сестер

и всегда была у Кейнов своим человеком.

   - Знаешь, Генри, завтра приезжает Лестер, - сказала  миссис  Брейсбридж

мужу в присутствии Дженни. - Я сегодня получила от  него  телеграмму.  Вот

бездельник! Я устрою его наверху, в большой восточной комнате. Будь к нему

повнимательнее. Не забывай, что его отец всегда был очень добр ко мне.

   - Помню, - спокойно  сказал  муж.  -  Лестер  мне  нравится.  Он  самый

интересный и умный в семье. Только слишком равнодушен ко всему. Ничто  его

не трогает.

   - Да, но он очень милый. Самый милый человек из всех наших знакомых.

   - Я буду вести себя вполне прилично. Кажется, я всегда  был  любезен  с

твоими друзьями?

   - Да, очень.

   - Ну, то-то же, - суховато заметил муж.

   Дженни приготовилась увидеть человека необыкновенного и не ошиблась.  В

гостиную вошел и поздоровался с хозяйкой мужчина лет тридцати шести,  выше

среднего роста, атлетически сложенный, с высоко поднятой  головой,  ясными

глазами и упрямым подбородком. У него был удивительно  сильный  и  звучный

голос - и знакомые и незнакомые невольно к  нему  прислушивались.  Говорил

этот человек просто и кратко.

   - Добрый день, - начал он, здороваясь с хозяйкой дома. - Рад опять  вас

видеть. Как поживает мистер Брейсбридж? Как Фанни?

   Вопросы звучали живо и дружески,  миссис  Брейсбридж  отвечала  так  же

тепло.

   - Я очень рада вам, Лестер, - сказала она. - Джордж отнесет  ваши  вещи

наверх. Пойдемте в мою комнату, там уютнее. Как здоровье дедушки и Луизы?

   Он пошел за  нею  вверх  по  лестнице,  и  Дженни,  которая  стояла  на

площадке, прислушиваясь, сразу почувствовала его обаяние.  Ей  казалось  -

она сама не знала почему, - что  явился  поистине  замечательный  человек.

Весь  дом  словно  повеселел.  Хозяйка  стала   несравненно   любезнее   и

приветливее. Всем хотелось угодить гостю.

   Дженни продолжала работать, но  не  могла  отделаться  от  впечатления,

которое произвел на нее гость; она повторяла  про  себя  его  имя.  Лестер

Кейн. Из Цинциннати. Она то и дело украдкой на него поглядывала, - впервые

в жизни ее так заинтересовал незнакомый человек.  Он  был  такой  статный,

красивый, сильный. Хотелось бы ей знать, чем он  занимается.  И  в  то  же

время он немного пугал ее.  Раз  она  поймала  на  себе  его  настойчивый,

проницательный взгляд. Она внутренне вздрогнула и при  первой  возможности

вышла из комнаты. В другой раз он хотел с нею заговорить, но  она  сделала

вид, что очень занята, и поспешила уйти. Часто  она,  и  не  глядя  в  его

сторону, знала, что он смотрит на  нее,  и  ощущала  неясную  тревогу.  Ей

хотелось бежать от него, хотя для этого не было никакой видимой причины.

   И этот человек,  чье  богатство,  воспитание  и  положение  в  обществе

ставили  его  гораздо   выше   Дженни,   тоже   невольно   заинтересовался

необыкновенной  девушкой.  Как  и  многих  других,   его   привлекала   ее

удивительная женственность  и  мягкость.  Было  в  ней  что-то,  обещавшее

редкую, чудесную любовь. И он чувствовал, что ее нетрудно покорить, хотя и

не понимал, почему. То, что  она  пережила,  никак  не  отразилось  на  ее

внешности. В ее поведении не было ни малейших признаков кокетства,  и  все

же Кейн чувствовал: успех обеспечен. Он готов был попытать счастья  теперь

же, но дела заставили его уже через четыре дня  уехать  из  Кливленда;  он

отсутствовал три недели. Дженни думала, что он больше не  вернется,  и  ею

овладело странное чувство - и  облегчение  и  грусть.  И  вдруг  он  снова

приехал. Его, по-видимому, не ждали, и он объяснил миссис Брейсбридж,  что

у него опять дела в Кливленде. При этих словах он бросил быстрый взгляд на

Дженни, и ей показалось, что, быть может, он здесь отчасти из-за нее.

   В этот его приезд Дженни часто видела его то  за  завтраком,  во  время

которого ей иногда приходилось прислуживать, то за обедом, когда она могла

наблюдать за гостями из залы или из гостиной, то в будуаре, когда он порою

заходил поболтать с миссис Брейсбридж.  Они  были  большими  друзьями.  На

второй день после приезда Кейна Дженни  услышала,  как  миссис  Брейсбридж

сказала ему:

   - Почему вы не женитесь, Лестер? Пора бы остепениться.

   - Знаю, - ответил он, - да что-то настроения  нет.  Хочу  еще  немножко

погулять на свободе.

   - Да, знаю я ваше гулянье. Постыдились  бы.  Вы  так  огорчаете  своего

отца.

   Кейн усмехнулся.

   - Отец не очень-то огорчается из-за меня. Он с головой ушел в дела.

   Дженни с любопытством посмотрела на него. Она  едва  ли  разбиралась  в

своих чувствах, но ее тянуло к этому человеку. Если бы она поняла, почему,

она бежала бы от него без оглядки.

   Он становился все внимательнее, нередко обращался к ней с  каким-нибудь

случайным замечанием и старался вызвать ее на разговор. Она  не  могла  не

отвечать ему: он был так мил и приветлив. Как-то  утром  он  застал  ее  в

коридоре на втором этаже, когда она доставала из  шкафа  белье.  Они  были

одни: миссис Брейсбридж отправилась за покупками, а слуги спустились вниз.

Кейн тотчас этим воспользовался. Он подошел к Дженни с самым решительным и

властным видом.

   - Мне надо с вами поговорить, - сказал он. - Где вы живете?

   - Я... я... на Лорри-стрит, - пролепетала она, заметно бледнея.

   - Номер дома? - спросил он, как будто она обязана была ответить.

   У нее сжалось сердце.

   Машинально она назвала номер дома.

   Его смелые темно-карие глаза уверенно и  многозначительно  заглянули  в

большие голубые глаза Дженни, в самую глубь -  и  словно  искра  пробежала

между ними.

   - Ты моя, - сказал он. - Я давно искал тебя. Когда мы встретимся?

   - Не говорите так, - сказала она, в волнении прижав пальцы к губам. - Я

не могу встречаться с вами... я... я...

   - Ах, не говорить? Вот что, - он взял ее за руку и  слегка  притянул  к

себе, - давай объяснимся сразу. Ты мне нравишься. А я тебе? Отвечай!

   Она смотрела на него расширенными глазами, полными изумления и ужаса.

   - Не знаю, - задыхаясь, выговорила она пересохшими губами.

   - Нравлюсь?

   Он мрачно, неотступно смотрел на нее.

   - Не знаю.

   - Посмотри на меня.

   - Да... - сказала она.

   Он крепко обнял ее.

   - Мы еще поговорим, - сказал он и властно поцеловал ее в губы.

   Она была перепугана, оглушена, как птица, попавшая в лапы кошки; и  все

же что-то в ней отозвалось на  роковой,  страшный  и  неотступный  призыв.

Лестер засмеялся и отпустил ее.

   - Здесь это больше не повторится,  но  помни:  ты  моя,  -  сказал  он,

повернулся и ушел легкой, беззаботной походкой.

   А Дженни, охваченная ужасом, кинулась в спальню хозяйки и заперлась  на

ключ.

 

 

 

        Глава 17

 

   Дженни была так потрясена этим нежданным разговором, что долго не могла

прийти в себя. Сначала она просто не понимала, что же произошло. Это  было

как гром среди  ясного  неба.  Снова  она  подчинилась  мужчине.  "Почему?

Почему?" - спрашивала она себя, и, однако, где-то в глубине души у нее был

готов ответ. Она не могла бы объяснить того, что чувствовала, но она  была

создана для этого человека, а он для нее.

   В любви, как в сражении, у каждого своя судьба. Неглупый, энергичный  и

напористый человек, сын богатого фабриканта, занимающий  несравнимо  более

высокое  положение  в  обществе,  чем  Дженни,   почувствовал   невольное,

неодолимое влечение к бедной горничной. Она  была  внутренне  близка  ему,

хоть он этого и не сознавал, - единственная  женщина,  в  которой  он  мог

найти что-то главное, чего ему  всегда  недоставало.  Лестер  Кейн  знавал

самых разных женщин, богатых и бедных,  представительниц  того  класса,  к

которому принадлежал он сам, и дочерей пролетариата, но никогда он еще  не

встречал  своего  идеала  -  женщины,  воплощавшей  в  себе  отзывчивость,

доброту, красоту и молодость. Однако  он  всегда  мечтал  именно  о  такой

женщине и, встретив ее, не намерен был ее упустить. Он понимал,  что  если

думать о браке, то ему следует искать эту женщину в своем кругу.  Но  если

думать о кратковременном счастье, он может найти ее  где  угодно,  хотя  о

браке тогда, разумеется, не будет и речи. Ему и в голову не приходило, что

он мог бы всерьез сделать предложение горничной. Но Дженни - другое  дело.

Таких горничных он никогда не видал. У  нее  такой  благородный  вид,  она

очаровательна и притом,  очевидно,  сама  этого  не  сознает.  Да,  редкая

девушка. Почему бы  не  попытаться  еще  завладеть?  Будем  справедливы  к

Лестеру Кейну, попробуем его понять. Не всякий ум измеряется  каким-нибудь

одним  безрассудным  поступком;  не  всякого   можно   судить   по   одной

какой-нибудь страсти. В наш век действие материальных сил почти неодолимо,

- они гнетут  и  сокрушают  душу.  С  ужасающей  быстротой  развивается  и

усложняется наша цивилизация, многообразны и изменчивы формы  общественной

жизни, на наше неустойчивое, утонченное и извращенное  воображение  крайне

разнообразно и неожиданно влияют такие, например,  факторы,  как  железные

дороги, скорые поезда, почта, телеграф и телефон, газеты  -  словом,  весь

механизм существующих в нашем обществе средств общения и связи. Все это  в

целом  создает  калейдоскопическую   пестроту,   слепящую,   беспорядочную

жизненную фантасмагорию, которая утомляет, оглушает мозг и сердце.  Отсюда

своеобразная умственная усталость, и каждый день множит число ее  жертв  -

тех, кто страдает бессонницей, черной меланхолией или просто сходит с ума.

Мозг  современного  человека,  как  видно,  еще  не   способен   вместить,

рассортировать и хранить огромную массу  событий  и  впечатлений,  которые

ежедневно на него обрушиваются. Мы  живем  слишком  на  виду,  нам  некуда

укрыться от внешнего мира.  Нам  приходится  слишком  много  воспринимать.

Точно вековечная мудрость пытается пробить себе дорогу в тесные  черепа  и

уместиться в ограниченных умах.

   Лестер Кейн был естественным продуктом  этих  ненормальных  условий.  У

него был зоркий, наблюдательный ум той силы и  склада,  что  встречаешь  у

героев Рабле, но  многоликость  окружающего,  безмерная  широта  жизненной

панорамы,  блеск  ее  деталей,  неуловимость  их  формы,  их  неясность  и

неоправданность сбивали его с толку. Он вырос в католической семье, но уже

не верил в божественную природу католичества;  он  принадлежал  к  сливкам

общества, но представление о том, что человек благодаря своему рождению  и

общественному   положению    может    обладать    каким-то    неотъемлемым

превосходством над другими людьми, стало для него пустым предрассудком; он

был воспитан как богатый наследник, и предполагалось, что он  найдет  себе

жену в своем кругу, но  он  отнюдь  не  был  уверен,  что  вообще  захочет

жениться. Разумеется, брак - это общественный институт.  Так  установлено,

спору нет. Но что из этого следует? Человек должен своевременно вступить в

брак - это стало законом страны. Да, конечно. Но есть страны, где  законом

установлено многоженство. Лестера занимали  и  другие  вопросы,  например:

действительно ли вселенной правит единое божество, какая форма государства

лучше - республика, монархия или правление  аристократии?  Короче  говоря,

все материальные, социальные и нравственные проблемы попали под  скальпель

его ума и остались вскрытыми лишь наполовину. В жизни  для  него  не  было

ничего бесспорного. Ни одно положение не было принято им как окончательное

и неопровержимое, если не считать  убеждения,  что  надо  быть  порядочным

человеком.  Во  всем  остальном  он  сомневался,  спрашивал,   откладывал,

предоставляя  времени  и  тайным  силам,  движущим  вселенной,   разрешить

вопросы, которые его тревожили. Да, Лестер Кейн был естественным продуктом

религиозных и общественных условий и понятий, но притом он проникся  духом

вольнодумства, присущим нашему народу, - духом,  который  порождает  почти

безграничную свободу мыслей и поступков. Этот тридцатишестилетний человек,

по виду такой незаурядный, энергичный и рассудительный, был,  в  сущности,

дикарь, которому воспитание и среда придали известный лоск. Подобно сотням

тысяч  ирландцев,  которые   за   тридцатилетие   до   него   прокладывали

железнодорожные пути, работали в шахтах, копали канавы, таскали кирпичи  и

замешивали известь на бесчисленных стройках  молодой  страны,  Лестер  был

силен, самоуверен и остер на язык.

   - Угодно вам, чтобы я вернулся сюда на будущий год? - спросил он  брата

Амвросия,  когда  сей  пастырь  хотел  наказать   его,   семнадцатилетнего

школьника, за какой-то проступок.

   Тот удивленно посмотрел на него и ответил:

   - Это будет зависеть от вашего отца.

   - Ну нет, это не будет зависеть от моего отца,  -  возразил  Лестер.  -

Только троньте меня розгой, и я сам буду решать свои дела. Я  не  заслужил

наказания и никогда больше не дам себя ударить.

   Слова, к несчастью, не убедили на сей раз почтенного  наставника,  зато

помогли крепкие кулаки, в короткой стычке Лестер сломал розгу, и это  было

таким серьезным нарушением школьной дисциплины, что ему  пришлось  уложить

свои вещи и уехать. После этого он напрямик заявил отцу,  что  не  намерен

больше учиться.

   - Я хочу взяться за дело, - объявил он. - Классическое  образование  не

для меня. Возьми меня к себе в контору  -  и,  уж  будь  уверен,  я  сумею

справиться.

   Старик Арчибалд Кейн, неглупый, всецело поглощенный своим делом человек

с незапятнанной репутацией, был очень доволен  решительностью  сына  и  не

стал ему препятствовать.

   - Что же, иди в контору, - сказал он. - Пожалуй, там найдется для  тебя

подходящее занятие.

   Начав свою деловую карьеру в восемнадцать лет, Лестер  трудился  весьма

усердно, и  постепенно  отец  стал  такого  высокого  мнения  о  нем,  что

полагался на него почти как на самого  себя.  Когда  надо  было  составить

контракт, предпринять какой-либо  важный  шаг  или  послать  представителя

фирмы для заключения серьезной сделки, выбор всегда падал на Лестера. Отец

слепо верил ему, и он так умно и ловко, с таким увлечением  исполнял  свои

обязанности, что вера эта ни разу не была поколеблена.

   "Дело есть дело" - таково было любимое  изречение  Лестера,  и  уже  по

тому, как он произносил эти слова, можно было понять, что он за человек.

   Неукротимые силы кипели в нем, пламя, которое вновь и вновь прорывалось

наружу, хотя сам Лестер воображал, будто может  его  сдерживать.  У  него,

например, было пристрастие к вину, причем  он  был  глубоко  убежден,  что

знает меру. Он пил, но  совсем  немного,  как  он  полагал,  -  только  за

компанию, с друзьями и отнюдь не доходя  до  излишества.  Другая  слабость

коренилась в его чувственной натуре, но и тут он был убежден, что  он  сам

себе господин, да, он с легкостью заводит случайные связи с женщинами,  но

всегда знает, в чем кроется опасность. Если бы люди понимали, что подобные

связи по самой природе своей должны быть кратковременными, не возникало бы

такого множества неприятных осложнений. Наконец, Лестер  Кейн  тешил  себя

мыслью, что он овладел секретом истинного смысла жизни: все  дело  в  том,

чтобы принимать общественные условия  как  они  есть,  лишь  с  кое-какими

оговорками, и поступать так, как тебе самому удобнее. Не выходить из себя,

не поднимать много шуму из-за пустяков,  не  разводить  сантиментов;  быть

сильным и ни в чем не изменять себе - такова была его жизненная философия.

   Его интерес к Дженни сперва был чисто эгоистическим. Но  теперь,  когда

он заявил о  своих  мужских  правах,  и  она,  по  крайней  мере  отчасти,

покорилась, он начал понимать, что это не обыкновенная девушка, не игрушка

на час.

   В жизни иных мужчин наступает время, когда они бессознательно  начинают

оценивать женскую свежесть и  красоту,  не  столько  мечтая  об  идеальном

счастье, сколько с оглядкой на условности окружающей среды.

   "Неужели, - спрашивают они себя, раздумывая, не жениться ли, -  неужели

мне придется покориться общепринятой морали, соблюдать законы общества, по

доброй воле стать воздержанным и скромным, дать кому-то право  вмешиваться

во все мои дела - и все только потому, что я заключаю в  объятия  существо

столь же изменчивое, как я сам,  женщину,  чьи  желания  и  прихоти  будут

становиться все навязчивей и утомительней по мере того, как будет исчезать

ее красота и привлекательность?"

   Эти люди, опасаясь всевозможных случайностей,  какие  влечет  за  собою

законный брак, склонны  признать  преимущества  не  столь  обременительной

временной связи. Они стараются завладеть радостями жизни, не расплачиваясь

за них. Когда-нибудь потом,  думают  они,  можно  будет  установить  более

прочные и благопристойные отношения,  избежав  упреков  или  необходимости

коренным образом что-то исправлять и улаживать.

   Для Лестера Кейна пора юношеских увлечений миновала,  и  он  это  знал.

Наивные мечты и идеалы неискушенного юноши исчезли без следа. Ему хотелось

женской близости, но он все меньше  склонен  был  поступиться  ради  этого

своей свободой. Зачем надевать на себя кандалы, если можно  получить  все,

что хочешь, оставаясь вольной птицей. Конечно, надо найти женщину, которая

вполне подходила бы ему, и он считал, что нашел ее в  Дженни.  Все  в  ней

отвечало его желаниям и вкусам, он еще никогда не встречал такой  женщины.

Жениться На ней не только невозможно, но и не обязательно. Достаточно  ему

сказать: "Пойдем!" - и она должна повиноваться, такова ее судьба.

   Лестер спокойно, бесстрастно все  это  обдумал.  Он  прошел  по  убогой

улице, где жила Дженни, посмотрел на жалкий домишко, служивший ей  кровом.

Его тронуло, что она живет так честно  и  трудно,  в  такой  бедности.  Не

следует ли и ему поступить с нею великодушно,  справедливо  и  благородно?

Затем воспоминание о ее чудесной красоте нахлынуло на него и изменило  его

намерения. Нет, надо  постараться  завладеть  ею  -  сегодня,  сейчас  же,

немедленно. Вот в каком настроении он вернулся  в  дом  миссис  Брейсбридж

после прогулки по Лорри-стрит.

 

 

 

        Глава 18

 

   А Дженни была охвачена безмерной тревогой, как человек,  перед  которым

нежданно встала трудная и сложная задача. Надо было подумать о ребенке, об

отце, о братьях и сестрах. Что  же  она  делает?  Неужели  снова  совершит

ошибку и вступит в порочную, беззаконную связь? Что сказать родным об этом

человеке? Конечно, он не женится на ней, если узнает о ее  прошлом.  Да  и

все равно не женится, он занимает такое высокое положение. И  все  же  она

слушала его. Как быть? Она раздумывала над этим до вечера и сначала хотела

бежать, но с ужасом вспомнила, что дала Кейну свой адрес. Потом она решила

собрать все свое мужество и отвергнуть его - сказать, что она не может, не

хочет иметь с  ним  дела.  Такое  решение  вопроса  казалось  ей  довольно

простым, пока Кейна не было рядом. Она поступит на другое место, где он не

сможет ее преследовать. Все казалось очень простым, когда  Дженни  вечером

одевалась, чтобы идти домой.

   Однако у ее энергичного поклонника были свои соображения на этот  счет.

Расставшись  с  Дженни,  он  все  точно  обдумал.  Он  решил   действовать

немедленно. Дженни может рассказать  все  родным  или  миссис  Брейсбридж,

может уехать из Кливленда. Надо узнать подробнее,  в  каких  условиях  она

живет, а для этого есть одно средство - поговорить с нею. Надо убедить  ее

уйти к нему. Она наверняка согласится. Она призналась, что он ей нравится.

Свойственная  ей  мягкость,  покорность,  которая  сразу  привлекла   его,

по-видимому, обещала легкую победу: стоит только захотеть - и он без труда

ее завоюет. И он решил попробовать, потому что его и в  самом  деле  очень

влекло к ней.

   В половине шестого он вернулся к  Брейсбриджам,  чтобы  посмотреть,  не

ушла ли Дженни. В шесть ему удалось тайком сказать ей:

   - Я провожу тебя домой. Подожди меня на ближайшем углу, хорошо?

   - Да, - ответила она, чувствуя, что не может не послушаться.

   Потом она сказала себе, что должна с ним поговорить, твердо  заявить  о

своем  решении  не  встречаться  с  ним   больше.   Так   почему   бы   не

воспользоваться случаем и не объясниться теперь же.

   В половине седьмого он под каким-то предлогом вышел из дому - вспомнил,

что у него деловое свидание, и в начале восьмого ждал  Дженни  в  закрытом

экипаже возле условленного места. Он  был  спокоен,  совершенно  уверен  в

успехе,  но  под  видимой  твердостью   и   уравновешенностью   скрывалось

необычайное волнение, словно он вдыхал какой-то чудесный  аромат,  нежный,

сладостный и чарующий.

   В начале девятого он увидел Дженни. Неяркий свет  газового  фонаря  был

все же достаточен для того, чтобы  Кейн  мог  ее  узнать.  Волна  нежности

поднялась в нем - так сильно было обаяние этой девушки. Когда она  подошла

ближе, он вышел из экипажа и остановился перед нею.

   - Пойдем, - сказал он. - Садясь в карету. Я отвезу тебя домой.

   - Нет, - ответила она, - я не могу.

   - Идем. Я отвезу тебя. Так нам будет удобнее поговорить.

   И снова это ощущение его власти, силы, которой  нельзя  сопротивляться.

Она подчинилась, чувствуя, что не должна бы  этого  делать.  Кейн  крикнул

кучеру:

   - Езжай пока прямо!

   Дженни села рядом с ним, и он тотчас сказал:

   - Вот что, Дженни, ты мне нужна. Расскажи мне о себе.

   - Мне надо с вами поговорить, - ответила она, стараясь  держаться,  как

задумала.

   - О чем? - осведомился Кейн, пытаясь в полутьме разглядеть выражение ее

лица.

   - Так дальше нельзя, - в волнении пробормотала Дженни. - Я так не могу.

Вы ничего не знаете. Мне не следовало делать так, как утром. Я  больше  не

должна с вами встречаться. Правда, не должна.

   - То, что ты сделала утром, сделала не ты, - сострил он,  подхватив  ее

слова. - Это сделал  я.  А  на  счет  того,  что  ты  не  хочешь  со  мной

встречаться... зато я хочу встречаться с тобой. - Он взял ее за руку. - Ты

меня еще не знаешь, но я тебя люблю. Просто с ума схожу.  Ты  создана  для

меня. Слушай. Ты должна быть моей. Пойдешь ко мне?

   - Нет, нет, нет! - страдальчески  воскликнула  Дженни.  -  Я  не  могу,

мистер Кейн. Пожалуйста, выслушайте меня. Это невозможно. Вы не  знаете...

не знаете. Я не могу сделать, как вы хотите. Я не хочу.  И  не  могла  бы,

если бы даже хотела. Вы не знаете, в чем дело.  Но  я  не  хочу  поступать

дурно. Я не должна. Не могу. Не хочу. Нет, нет, нет! Пустите меня домой.

   Он выслушал эту отчаянную мольбу не  без  сочувствия,  ему  стало  даже

немного жаль Дженни.

   - Почему не можешь? Что это значит? - спросил он с любопытством.

   - Мне нельзя вам сказать, - ответила она. - Пожалуйста, не спрашивайте.

Вам не надо знать. Но я не должна  с  вами  встречаться.  Это  ни  к  чему

хорошему не приведет.

   - Но ведь я тебе нравлюсь.

   - Да, да. Я ничего не могу с этим поделать. Но вы должны меня оставить.

Пожалуйста!

   С важностью судьи Лестер мысленно еще раз взвесил свое предложение.  Он

знал, что нравится этой девушке; в сущности она его любит, как  ни  кратко

их знакомство. И его влечет к ней - быть может, не так  уж  неодолимо,  но

все же с необычайной силой. Что мешает ей уступить,  тем  более,  если  ей

этого хочется? В нем заговорило любопытство.

   - Вот что, Дженни, - сказал он, - я тебя выслушал. Я не понимаю, почему

ты говоришь "не могу", если сама хочешь пойти ко мне. Ты говоришь, я  тебе

нравлюсь. Почему же ты упрямишься? Ты создана  для  меня.  Мы  бы  отлично

поладили. У тебя самый подходящий для меня характер. Я хотел бы, чтобы  ты

была со мной. Почему ты говоришь, что не можешь?

   - Я не могу, - повторила она. -  Не  могу.  Не  хочу.  Не  должна.  Ах,

пожалуйста, не спрашивайте больше. Вы не знаете. Я не могу вам объяснить.

   Она думала о своем ребенке.

   В Лестере Кейне было сильно развито  чувство  справедливости  и  умение

любую игру вести честно. Прежде всего он стремился к порядочности в  своих

отношениях с другими людьми. Он и теперь хотел быть нежным и внимательным,

но главное - надо завоевать эту девушку! И он снова мысленно  взвесил  все

"за" и "против".

   - Послушай, - сказал он наконец, все еще держа Дженни за руку. -  Я  не

заставляю тебя решать немедленно. Я хочу, чтоб  ты  все  обдумала.  Но  ты

создана для меня. Я тебе  небезразличен.  Ты  сама  признала  это  сегодня

утром. И я знаю, что это так. Почему же ты упрямишься? Ты мне нравишься, и

я могу многое для тебя сделать. Почему бы нам пока что не стать  друзьями?

А об остальном поговорим после.

   - Но я не должна  поступать  дурно,  -  твердила  она.  -  Я  не  хочу.

Пожалуйста, оставьте меня. Я не могу сделать, как вы хотите.

   - Вот что, - сказал он, - ты кривишь душой. Почему же ты говорила,  что

я тебе нравлюсь? Разве ты успела  переменить  мнение?  Посмотри  на  меня.

(Дженни опустила глаза). Посмотри на меня! Разве ты передумала?

   - Ах, нет, нет! - сказала она чуть не со слезами,  поддаваясь  чему-то,

что было сильнее ее.

   - Тогда почему ты упрямишься? Я люблю тебя, слышишь,  с  ума  схожу  по

тебе. Вот почему я в этот раз приехал. Я хотел тебя видеть!

   - Правда? - удивленно переспросила Дженни.

   - Да. Я приехал бы еще и еще, если бы надо было. Говорю тебе,  я  люблю

тебя до безумия. Ты должна быть моей. Обещай, что ты уедешь со мной!

   - Нет, нет, нет, - твердила она. - Я не могу. Я должна работать. Я хочу

работать. Я не хочу поступать дурно. Пожалуйста, не  просите.  Пожалуйста,

не надо. Вы должны меня отпустить. Правда же! Я не могу сделать по-вашему.

   - Скажи, Дженни, - неожиданно спросил Кейн, - чем занимается твой отец?

   - Он стеклодув.

   - Здесь, в Кливленде?

   - Нет, он работает в Янгстауне.

   - А твоя мать жива?

   - Да, сэр.

   - Ты живешь с нею?

   - Да, сэр.

   Он улыбнулся.

   - Не говори мне "сэр", крошка, - грубовато сказал он, -  и  не  называй

меня "мистер" Кейн. Я для тебя больше не мистер. Ты моя, слышишь?

   И он притянул ее к себе.

   - Пожалуйста, не надо, мистер Кейн, - умоляла она. Ох,  пожалуйста,  не

надо! Я не могу! Не могу! Оставьте меня!

   Но он крепко поцеловал ее в губы.

   - Послушай-ка, - повторил он свое излюбленное словечко. - Говорю  тебе,

ты моя. С каждой минутой ты мне все больше  нравишься.  Я  еще  мало  тебя

знаю. Но я от тебя не откажусь. В конце концов ты ко мне придешь. И  я  не

желаю, чтобы ты служила горничной. Ты не можешь оставаться на этом  месте,

разве что очень недолго. Я увезу  тебя  куда-нибудь.  И  дам  тебе  денег,

слышишь? Ты должна их взять.

   При слове "деньги" Дженни передернуло, и она отняла руку.

   - Нет, нет, - сказала она. - Я не возьму.

   - Возьмешь. Отдай их матери. Я вовсе не пытаюсь тебя купить. Я знаю,  о

чем ты думаешь. Но это не верно. Я хочу тебе  помочь.  Хочу  помочь  твоим

родным. Я знаю, где ты живешь. Сегодня я там был. Сколько вас всего детей?

   - Шестеро, - чуть слышно ответила Дженни.

   "Ох уж эти семьи бедняков!" - подумал Кейн.

   - Так вот возьми, - настойчиво повторил он и достал из кармана кошелек.

- И очень скоро мы опять увидимся. Ты от меня не ускользнешь, детка.

   - Нет, нет, - протестовала Дженни. - Я не хочу.  Мне  не  надо.  Вы  не

должны просить меня об этом.

   Кейн попробовал настоять на своем, но она была непреклонна, и  в  конце

концов он спрятал деньги.

   - Одно скажу, Дженни: тебе от меня не уйти, -  спокойно  заявил  он.  -

Рано или поздно ты все равно будешь со мною. Ты ведь сама это чувствуешь и

знаешь, это по всему видно. Я не намерен от тебя отказаться.

   - Бели б вы знали, как вы меня мучаете.

   - Разве я в самом деле мучаю тебя? - спросил он. - Неужели?

   - Да, мучаете. Я никогда не сделаю по-вашему.

   - Сделаешь! Сделаешь! - горячо воскликнул Кейн;  от  одной  мысли,  что

добыча ускользает, страсть его вспыхнула с новой силой. - Ты будешь моя!

   И он крепко обнял Дженни, несмотря на все ее протесты.

   - Ну вот, - сказал он, когда после короткой борьбы то таинственное, что

их соединяло, вновь заговорило в Дженни и она перестала сопротивляться. На

глазах у нее выступили слезы, но Кейн их не замечал. - Разве  ты  сама  не

видишь? Я тоже нравлюсь тебе.

   - Я не могу, - всхлипнув, повторила Дженни.

   Ее искреннее отчаяние тронуло Кейна.

   - Что же ты плачешь, девочка? - спросил он.

   Дженни не ответила.

   - Ну, извини, - сказал он. - Больше я тебе сегодня ничего не скажу.  Мы

почти приехали. Завтра я уезжаю, но скоро мы опять  увидимся.  Да,  детка.

Теперь я не могу от тебя отказаться. Я сделаю все, что можно,  чтобы  тебе

было не так трудно, но отказаться от тебя я не могу, слышишь?

   Она покачала головой.

   - Выйдем здесь, - сказал Кейн, когда карета доехала до угла. Он  увидел

свет в занавешенных окнах Герхардтов. - До свидания, - прибавил он,  когда

она выходила из кареты.

   - До свидания, - пробормотала Дженни.

   - Помни, - сказал Кейн, - это - только начало.

   - О нет, нет! - умоляюще сказала она.

   Он посмотрел ей вслед.

   - Какая красавица! - воскликнул он.

   Дженни вошла в дом  усталая,  растерянная,  пристыженная.  Что  же  она

наделала? Бесспорно, она совершила непоправимую ошибку. Он вернется.

   Он вернется. И он предлагал ей деньги. Это хуже всего.

 

 

 

        Глава 19

 

   Хотя после этой волнующей встречи у обоих  осталось  ощущение  какой-то

недосказанности, ни Лестер Кейн, ни Дженни  нимало  не  сомневались:  этим

дело не кончится. Кейн чувствовал, что девушка совсем его  очаровала.  Она

восхитительна. Она даже  не  представляла  себе,  что  она  так  мила.  Ее

колебания, мольбы, это робкое "Нет, нет, нет!" волновали его, как  музыка.

Бесспорно, эта девушка создана для него, и он  ее  добьется.  Она  слишком

прелестна, невозможно упустить ее. Какое ему дело до того, что скажут  его

родные, да и весь свет?

   Странное дело, Кейн был твердо  уверен,  что  рано  или  поздно  Дженни

уступит ему и физически, как уже уступила в душе. Он не мог бы  объяснить,

откуда  у  него  эта  уверенность.  Что-то  в  Дженни  -  ее   необычайная

женственность, прямой, бесхитростный взгляд - заставляло думать,  что  она

способна на страсть, в которой нет ничего грубого и безнравственного.  Это

женщина,  созданная  для  мужчины,  для  одного,  единственного.   С   нею

нераздельно представление о  любви,  нежности,  покорности.  Пусть  только

появится тот, единственный, и она полюбит его и пойдет за ним. Так понимал

ее Лестер. Он это чувствовал. Она должна ему покориться, ибо он для нее  -

тот самый, единственный.

   А  Дженни  предчувствовала   всевозможные   осложнения,   быть   может,

катастрофу. Если он будет ее преследовать, он, конечно, все узнает. Она не

сказала ему о Брэндере, потому что все еще смутно  надеялась  ускользнуть.

Расставшись с ним, она знала, что он вернется. Она невольно сознавала, что

хочет этого.  И  все  же  чувствовала,  что  не  должна  уступать,  должна

по-прежнему вести честную, трудную и однообразную жизнь. Это  -  возмездие

за ее прошлое. Она должна пожать то, что посеяла.

   Внушительный  особняк  Кейнов  в  Цинциннати,  куда  Лестер   вернулся,

расставшись с Дженни, был полной противоположностью дому  Герхардтов.  Это

было  большое  двухэтажное  здание  неопределенного  стиля,   напоминающее

французский  замок,  но  выстроенное  из  красного  кирпича  и  песчаника.

Окружавший  его  участок,  засаженный  цветами  и  деревьями,  походил  на

настоящий парк, и самые камни, казалось, говорили о богатстве, достоинстве

и утонченной  роскоши.  Арчибалд  Кейн,  отец  семейства,  нажил  огромное

состояние, притом не путем грабежа, не каким-нибудь наглым или  бесчестным

способом, но благодаря тому, что сумел взяться за самое в то время  нужное

и потому выгодное дело. Еще в  юности  он  понял,  что  Америка  -  страна

молодая, развивающаяся. Значит,  будет  громадный  спрос  на  всевозможные

экипажи, фургоны, повозки, - и кто-то должен удовлетворить этот спрос.  Он

открыл  небольшую  мастерскую  и  постепенно  превратил  ее   в   солидное

предприятие; он выпускал хорошие экипажи и продавал их с хорошей прибылью.

Люди в большинстве своем честны, полагал Арчибалд Кейн; он был уверен, что

им нужны добротные, на совесть сделанные  вещи,  и,  если  им  такие  вещи

предложить, они охотно станут покупать у вас  и  будут  обращаться  к  вам

снова и снова, пока вы не станете  богатым  и  влиятельным  человеком.  Он

считал, что в торговле надо быть щедрым и всегда, продавая, отмеривать  "с

походом". Всю жизнь, до старости, он пользовался доброй славой у всех, кто

его  знал.  "Арчибалд  Кейн?  -  говорили  его  конкуренты.   -   О,   это

замечательный человек! Ловок, но честен. Это большой человек!"

   У Арчибалда Кейна были два сына и три дочери, все  здоровые,  красивые,

наделенные недюжинным умом, но никто  из  них  не  обладал  столь  широкой

натурой, не был так полон сил  и  энергии,  как  сей  почтенный  патриарх.

Сорокалетний Роберт, старший сын Кейна, давно стал  правой  рукой  отца  в

финансовых вопросах: он был проницателен и прижимист  -  качества,  весьма

существенные для дельца, ибо в делах  без  них  не  обойтись.  Роберт  был

среднего роста, худощавый, с высоким лбом и уже  начинал  лысеть;  у  него

были  живые  бледно-голубые  глаза,  орлиный  нос  и  тонкие,   упрямо   и

бесстрастно сомкнутые губы. Он был  скуп  на  слова,  нетороплив  в  своих

действиях и серьезно обдумывал  каждый  шаг.  В  качестве  вице-президента

большого предприятия, раскинувшегося на  целых  два  квартала  по  окраине

города, он занимал почти столь же  высокое  положение,  как  и  его  отец.

Роберт Кейн был жесткий человек, делец с большим будущим - отец это хорошо

знал.

   Второй сын,  Лестер,  был  любимец  отца.  Отнюдь  не  такой  блестящий

финансист, как Роберт, он зато лучше  понимал  скрытые  пружины,  движущие

миром. Он был мягче, человечнее, он благодушнее ко всему относился. И, как

ни странно, старик  Арчибалд  верил  ему  и  восхищался  им,  его  умом  и

благородством. Он охотнее обращался к Роберту, когда  перед  ним  вставала

какая-нибудь запутанная финансовая задача, но Лестера он больше любил  как

сына.

   Из дочерей старшей была Эми,  красивая  тридцатидвухлетняя  женщина,  у

которой уже подрастал  сынишка;  двадцативосьмилетняя  Имоджин  тоже  была

замужем, но детей пока не имела; младшая, двадцатипятилетняя Луиза, еще не

вышла замуж; это была самая красивая из сестер, но зато и самая холодная и

нетерпимая. Она больше всех жаждала блеска и почета, больше всех  дорожила

семейным престижем и мечтала, чтобы Кейны  затмили  всех  окружающих.  Она

очень гордилась высоким общественным  положением  семьи  и  держалась  так

важно и высокомерно,  что  это  порою  забавляло,  а  порой  и  раздражало

Лестера. Он любил ее, пожалуй, даже больше других сестер, но  считал,  что

она без всякого ущерба для достоинства семьи могла бы важничать поменьше.

   Их мать, шестидесятилетняя  миссис  Кейн,  была  скромная  и  достойная

женщина; проведя первые годы замужества в сравнительной  бедности,  она  и

теперь не слишком стремилась вести светскую жизнь. Но, любя детей и  мужа,

она наивно  гордилась  их  положением  и  успехами.  Ей  самой  хватало  и

отражения их славы. Это была добрая женщина, хорошая жена и мать.

   Лестер приехал в Цинциннати под вечер и  сейчас  же  отправился  домой.

Старый слуга ирландец открыл ему дверь.

   - А, мистер Лестер! - обрадовался он. - Вот и  хорошо,  что  вернулись.

Позвольте ваше пальто. Да, да, у нас была прекрасная погода. Да, да,  дома

все здоровы. Как же, ваша сестрица миссис Эми с сынком были здесь,  только

что ушли. Ваша матушка наверху, у себя в комнате. Как же, как же!

   Лестер весело улыбнулся ему и поднялся к  матери.  В  белой  с  золотом

комнате, выходившей в сад, окнами на юг и  на  восток,  он  застал  миссис

Кейн, благообразную женщину с добрым, немного утомленным  лицом  и  гладко

причесанными седыми волосами. Когда отворилась дверь, она подняла  голову,

отложила книгу, которую читала, и встала навстречу сыну.

   - Здравствуй, мама, - сказал он, обнял  ее  и  поцеловал.  -  Как  твое

здоровье?

   - Все по-прежнему, Лестер. Как ты съездил?

   - Прекрасно. Опять провел несколько дней у Брейсбриджей.  Мне  пришлось

заехать в Кливленд, чтобы повидаться с Парсонами. Все спрашивали о тебе.

   - Как поживает Минни?

   - Все так же. По-моему, она ничуть не  изменилась.  И,  как  всегда,  с

увлечением принимает гостей.

   - Очень умная девушка, - заметила мать, вспоминая миссис  Брейсбридж  в

юности, когда та еще жила в Цинциннати. - Она мне всегда нравилась.  Такая

рассудительная.

   - Этого у нее и сейчас не отнимешь, - многозначительно сказал Лестер.

   Миссис Кейн улыбнулась и  стала  рассказывать  ему  о  разных  домашних

событиях. Муж Имоджин уехал по какому-то делу в  Сент-Луис.  Жена  Роберта

больна - простудилась. Умер старик Цвингль, фабричный сторож, прослуживший

у мистера Кейна сорок лет. Мистер Кейн  будет  на  его  похоронах.  Лестер

слушал почтительно, хотя и несколько рассеянно.

   Спустившись вниз, он встретил Луизу. Она была шикарна - вернее слова не

сыщешь. Вышитое стеклярусом черное шелковое платье  облегало  ее  стройную

фигуру, рубиновая брошь очень шла к смуглой коже и черным волосам.  Взгляд

ее черных глаз пронизывал насквозь.

   - А, это ты Лестер! - воскликнула она. - Когда вернулся? Поосторожнее с

поцелуями, я еду в гости и уже напудрилась. Ах ты, медведь!

   Лестер крепко обнял ее и звонко поцеловал. Она с силой оттолкнула его.

   - Я смахнул не так уж много пудры, - сказал он. - А ты возьми пуховку и

подбавь! - И он прошел в свою комнату переодеться к обеду.

   Обычай переодеваться к обеду был введен в семействе Кейнов в  последние

годы.  Гости  бывали  так  часто,  что  это   стало   в   некотором   роде

необходимостью, и Луиза была на этот  счет  особенно  педантична.  В  этот

вечер ждали Роберта и чету Барнет - старых друзей отца и матери,  так  что

обед, конечно, предстоял торжественный. Лестер знал, что отец дома, но  не

спешил его повидать.  Он  думал  о  последних  двух  днях,  проведенных  в

Кливленде, и гадал, когда опять увидит Дженни.

 

 

 

        Глава 20

 

   Переодевшись, Лестер спустился вниз  и  застал  отца  в  библиотеке  за

чтением газеты.

   - Здравствуй, Лестер! - сказал отец,  глядя  на  него  поверх  очков  и

протягивая руку. - Откуда ты?

   -  Из  Кливленда,  -  с  улыбкой  ответил  сын,  обмениваясь  с   отцом

рукопожатием.

   - Роберт говорил мне, что ты был в Нью-Йорке.

   - Да, был.

   - Как поживает мой старый друг Арнольд?

   - Все так же, - ответил Лестер. - Он совсем не стареет.

   -  Надо  полагать,  -  весело  сказал  Арчибалд  Кейн,  словно  услыхал

комплимент собственному крепкому здоровью.  -  Он  всегда  был  воздержан.

Настоящий джентльмен.

   - Он прошел с сыном в гостиную; они  толковали  о  деловых  и  семейных

новостях, пока бой часов в холле не  возвестил  собравшимся  наверху,  что

обед подан.

   Лестер отлично чувствовал себя в пышной столовой, обставленной в  стиле

Людовика XV. Он любил свой дом и домашних - мать, отца,  сестер  и  старых

друзей семьи. Итак, он улыбался и был необычайно весел.

   Луиза сообщила, что во вторник Ливеринги дают бал, и  спросила,  поедет

ли Лестер.

   - Ты же знаешь, я не танцую, - сказал он сухо. - Что мне там делать?

   - Не танцуешь? Скажи лучше, что не хочешь танцевать. Просто ты  слишком

обленился. Уж если Роберт иногда танцует, так ты и подавно можешь.

   - Где же мне угнаться за  Робертом,  я  не  так  подвижен,  -  беспечно

заметил Лестер.

   - И не так любезен, - уколола его Луиза.

   - Возможно, - сказал Лестер.

   - Не затевай ссору, Луиза, - благоразумно вставил Роберт.

   После обеда они перешли в библиотеку, и  Роберт  немного  потолковал  с

братом о  делах.  Надо  пересмотреть  кое-какие  контракты.  Он  хотел  бы

выслушать мнение Лестера. Луиза собиралась в гости, ей подали карету.

   - Так ты не едешь? - спросила она с ноткой недовольства в голосе.

   - Нет, слишком устал, - небрежно сказал  Лестер.  -  Извинись  за  меня

перед миссис Ноулз.

   - Летти Пэйс на днях спрашивала о тебе, - кинула Луиза уже в дверях.

   - Очень мило с ее стороны. Весьма польщен.

   - Летти славная девушка, Лестер, - вставил отец, стоявший у  камина.  -

Хотел бы я, чтобы ты женился на ней и остепенился. Она будет тебе  хорошей

женой.

   - Очаровательная девушка, - подтвердила миссис Кейн.

   - Это что же, заговор? - пошутил Лестер. - Я, знаете ли, не гожусь  для

семейной жизни.

   - Очень хорошо знаю, - полушутя, полусерьезно отозвалась миссис Кейн. -

И это очень жаль.

   Лестер перевел разговор на другое.  Ему  стало  невмоготу  от  подобных

замечаний. И снова вспомнилась Дженни, ее жалобное: "Ах,  нет,  нет!"  Вот

кто ему  по  душе.  Такая  женщина  действительно  достойна  внимания.  Не

расчетливая, не корыстная, не окруженная строгим надзором  и  поставленная

на пути мужчины, точно ловушка, а прелестная  девушка  -  прелестная,  как

цветок, который растет, никем не охраняемый. В этот  вечер,  возвратясь  к

себе в комнату, он написал ей  письмо  но  датировал  его  неделей  позже,

потому что не хотел показаться чересчур нетерпеливым  и  притом  собирался

пробыть в Цинциннати по крайней мере недели две.

 

   "Милая моя Дженни!

   Хотя прошла неделя, а я не подавал о себе вестей,  поверь,  я  тебя  не

забыл. Ты очень плохого мнения обо мне? Я добьюсь, чтобы оно изменилось  к

лучшему, потому что я люблю тебя, девочка, право, люблю. У меня  на  столе

стоит цветок, который напоминает тебя, - белый,  нежный,  прелестный.  Вот

такая и ты, твой образ все время со мной. Ты для меня -  воплощение  всего

прекрасного. В твоей  власти  усыпать  мой  путь  цветами  -  лишь  бы  ты

пожелала.

   Теперь хочу сообщить тебе, что 18-го я буду в Кливленде  и  рассчитываю

встретиться с тобой. Приеду в четверг вечером. Жди меня в дамской гостиной

отеля "Дорнтон" в пятницу в полдень. Хорошо? Мы вместе позавтракаем.

   Ты не хотела, чтобы я приходил к тебе домой, - как видишь,  я  выполняю

твое желание. (И впредь  буду  выполнять  -  при  одном  условии.)  Добрым

друзьям не следует разлучаться -  это  опасно.  Напиши,  что  будешь  меня

ждать. Полагаюсь на твое великодушие. Но я не могу принять твое "нет"  как

окончательное решение.

   Преданный тебе, Лестер Кейн".

 

   Он запечатал письмо и надписал адрес. "В своем роде  это  замечательная

девушка, - подумал он. - Просто замечательная".

 

 

 

        Глава 21

 

   Письмо это пришло после недельного молчания, когда  Дженни  уже  успела

многое передумать, и глубоко взволновало ее. Что  делать?  Как  поступить?

Как же она относится к этому человеку? Отвечать ли на его письмо?  И  если

отвечать, то что? До сих пор все ее поступки, даже когда она  в  Колумбусе

пожертвовала собою ради Басса, как будто не  касались  никого,  кроме  нее

самой. Теперь надо было думать и о других:  о  родных  и  прежде  всего  о

ребенке. Маленькой  Весте  минуло  уже  полтора  года;  это  была  славная

девочка, белокурая, с большими голубыми  глазами,  которая  обещала  стать

очень похожей на мать; притом она была бойкая и смышленая. Миссис Герхардт

любила ее всем сердцем. Сам Герхардт оттаивал очень медленно и даже сейчас

не обнаруживал явного интереса к внучке, но все же был добр к ней. И, видя

эту перемену в отце, Дженни от всей души  хотела  вести  себя  так,  чтобы

никогда больше его не огорчать. Если она сделает какой-нибудь безрассудный

шаг, это будет не только низкой неблагодарностью по отношению к отцу, но и

повредит в будущем ее дочке.  Ее  собственная  жизнь  не  удалась,  думала

Дженни, но жизнь Весты - другое дело, и нельзя  каким-нибудь  опрометчивым

поступком ее испортить. Может быть, следует написать  Лестеру  и  все  ему

объяснить. Она сказала ему, что не хочет поступать дурно. Предположим, она

признается, что у нее есть  ребенок,  и  попросит  оставить  ее  в  покое.

Послушается он? Едва ли. Да и хочется ли ей, чтобы он поймал ее на слове?

   Необходимость сделать это признание была  для  Дженни  мучительна.  Вот

почему  она  колебалась,  начала  было  письмо,  в  котором  пыталась  все

объяснить, и разорвала  его.  А  потом  вмешалась  сама  судьба:  внезапно

вернулся домой отец, серьезно пострадавший во время несчастного случая  на

фабрике в Янгстауне.

   Письмо от Герхардта пришло в среду,  в  начале  августа.  Но  это  было

обычное  письмо,  написанное  по-немецки,  с  отеческими   расспросами   и

наставлениями и  со  вложением  еженедельных  пяти  долларов;  в  конверте

оказалось несколько строк, написанных незнакомым почерком, - известие, что

накануне случилось несчастье: опрокинулся черпак с расплавленным  стеклом,

и у Герхардта серьезно обожжены обе руки. Под конец в записке  сообщалось,

что на следующее утро он будет дома.

   - Ну что ты скажешь! - воскликнул ошарашенный Уильям.

   - Бедный папа! - сказала Вероника, и глаза ее наполнились слезами.

   Миссис Герхардт опустилась на стул, уронила на колени стиснутые руки  и

остановившимися глазами уставилась в пол. "Что  же  теперь  делать?"  -  в

отчаянии повторяла она. Ей страшно было даже подумать о том, что  будет  с

ними, если Герхардт навсегда останется калекой.

   Басс возвращался домой в половине седьмого, Дженни  -  в  восемь.  Басс

выслушал новость, широко раскрыв глаза.

   - Вот это худо! - воскликнул он. - А в письме не сказано,  ожоги  очень

тяжелые?

   - Не сказано, - ответила миссис Герхардт.

   - Ну, по-моему, не стоит уж очень расстраиваться, - заявил Басс.  -  От

этого толку не будет. Как-нибудь  выкрутимся.  Я  бы  на  твоем  месте  не

расстраивался так.

   Он-то и в самом деле не слишком расстраивался - не  такой  у  него  был

характер. Жизнь давалась  ему  легко.  Он  не  способен  был  вдуматься  в

значение событий и предвидеть их последствия.

   - Знаю, - сказала миссис Герхардт, стараясь  овладеть  собой.  -  Но  я

ничего не могу поделать. Подумать только, не успела наша жизнь  наладиться

- и вот новая беда. Просто проклятие какое-то на нас  лежит.  Нам  так  не

везет!

   Когда пришла Дженни, мать сразу почувствовала, что это ее  единственная

опора.

   - Что случилось, мамочка? - еще в дверях спросила Дженни,  увидев  лицо

матери. - Почему ты плакала?

   Миссис Герхардт посмотрела на нее и отвернулась.

   - Папа сжег себе руки, -  с  расстановкой  сказал  Бесе.  -  Он  завтра

приезжает.

   Дженни обернулась и с ужасом посмотрела на него.

   - Сжег себе руки!

   - Да, - сказал Басс.

   - Как же это случилось?

   - Опрокинулся черпак со стеклом.

   Дженни взглянула на мать, и глаза ее застлало слезами. Она  кинулась  к

миссис Герхардт и обняла ее.

   - Не плачь, мамочка, - сказала она, сама едва сдерживаясь.  -  Не  надо

огорчаться. Я знаю как тебе тяжело, но все обойдется. Не плачь!

   Тут губы ее задрожали,  и  она  не  скоро  собралась  с  силами,  чтобы

взглянуть в лицо новой беде. И вот, помимо ее воли, у  нее  вдруг  явилась

вкрадчивая и неотступная  мысль.  Лестер!..  Ведь  он  предлагал  ей  свою

помощь. Он объяснился  ей  в  любви.  Почему-то  теперь  он  так  живо  ей

вспомнился - и его внимание, и готовность помочь, и сочувствие...  Так  же

вел себя и Брэндер, когда Басс попал в тюрьму. Быть может, ей суждено  еще

раз принести себя в жертву? Да и не все ли равно? Ведь ее жизнь и без того

не  удалась.  Так  думала  она,  глядя  на  мать,  которая  сидела  молча,

подавленная, обезумевшая от горя. "Почему ей приходится столько  страдать?

- думала Дженни. - Неужели на ее  долю  так  и  не  выпадет  хоть  немного

счастья?"

   - Не надо так убиваться, - сказала она немного погодя.  -  Может  быть,

папа не очень уж сильно обжегся. Ведь в письме сказано, что  завтра  утром

он приедет?

   - Да, - подтвердила миссис Герхардт, приходя в себя.

   Теперь они стали разговаривать немного спокойнее  и  постепенно,  когда

все известные им  подробности  были  обсуждены,  как-то  притихли,  словно

застыли в ожидании.

   - Надо кому-нибудь утром пойти на  вокзал  встречать  папу,  -  сказала

Дженни Бассу. - Я пойду. Я думаю, миссис Брейсбридж ничего не скажет.

   - Нет, - мрачно возразил Басс, - ты не ходи. Я сам его встречу.

   Он злился на судьбу за этот новый удар  и  не  мог  скрыть  досаду;  он

мрачно прошел в свою комнату и заперся. Дженни с  матерью  отравили  детей

спать и ушли в кухню.

   - Не знаю,  что  теперь  с  нами  будет,  -  сказала  миссис  Герхардт,

подавленная мыслью о материальных осложнениях, которыми грозило это  новое

несчастье.

   Она казалась совсем разбитой и беспомощной, и Дженни стало до боли жаль

ее.

   - Не огорчайся, мамочка, - мягко сказала она, чувствуя, что в ней зреет

решение.

   Мир так велик. И есть в нем люди, которые щедрой рукой  оделяют  других

всякими благами. Не вечно же ее родным бедствовать под гнетом несчастий!

   Дженни сидела рядом с матерью, и казалось, уже слышала грозную  поступь

грядущих невзгод.

   - Как ты думаешь, что с нами будет? - повторила мать, видя, что мечта о

благополучной жизни в Кливленде рушится у нее на глазах.

   - Ничего, - ответила Дженни, уже ясно понимая, что надо делать,  -  все

обойдется. Не расстраивайся. Все уладится. Как-нибудь устроимся.

   Теперь  она  знала,  что  судьба  возложила  на  ее  плечи  все   бремя

ответственности. Она должна пожертвовать собой; другого выхода нет.

   Наутро Басс встретил отца на вокзале.  Герхардт  был  очень  бледен  и,

по-видимому,  сильно  измучился.  Щеки  его  ввалились,  нос  еще   больше

заострился. Руки его были перевязаны, и  весь  вид  -  такой  жалкий,  что

прохожие оборачивались, когда он с Бассом шел с вокзала.

   - Тьфу, пропасть! - сказал он сыну. -  Как  я  обжегся!  Мне  даже  раз

показалось, что я не выдержу, такая была боль. Какая боль! Тьфу, пропасть!

Век буду помнить.

   Он подробно рассказал, как произошло  несчастье,  и  прибавил,  что  не

знает, сможет ли когда-нибудь владеть руками, как  прежде.  Большой  палец

правой руки и два пальца на левой сожжены до кости. На левой руке пришлось

отнять первые суставы, большой палец удалось спасти, но  может  случиться,

что пальцы останутся сведенными.

   - И это как раз теперь, когда мне так нужны деньги! -  прибавил  он.  -

Вот беда! Вот беда!

   Когда они дошли до дому и миссис Герхардт  отворила  им  дверь,  старый

рабочий, поняв безмолвное горе  жены,  не  сдержался  и  заплакал.  Миссис

Герхардт  тоже  стала   всхлипывать.   Даже   Басс   на   минуту   потерял

самообладание, но быстро оправился. Младшие дети ревели, пока Басс на  них

не прикрикнул.

   - Брось плакать! - бодрым тоном сказал  он  отцу.  -  Слезами  горю  не

поможешь. И потом все не так уж страшно. Ты скоро поправишься.  Как-нибудь

проживем.

   Слова Басса на время всех  успокоили,  и  теперь,  когда  муж  вернулся

домой, миссис Герхардт вновь обрела душевное равновесие.  Правда,  руки  у

него забинтованы, но он на ногах, нигде больше не обожжен и  не  ранен,  а

это тоже утешительно. Возможно, он снова будет  владеть  руками  и  сможет

взяться за какую-нибудь легкую работу Во всяком случае, нужно надеяться на

лучшее.

   Когда Дженни в тот вечер вернулась домой, ее  первым  побуждением  было

кинуться к отцу, высказать ему всю  свою  любовь  и  преданность,  но  она

побоялась, что он встретит ее так же холодно, как и в прошлый раз.

   Герхардт тоже был взволнован. Он до сих  пор  не  вполне  оправился  от

позора, который навлекла на него дочь. Он бы и хотел быть снисходительным,

но никак не мог разобраться в путанице своих чувств и  сам  не  знал,  что

делать и что сказать.

   - Папа, - промолвила Дженни, робко подходя к нему.

   Герхардт в смущении попытался сказать какие-нибудь самые простые слова,

но это ему не удалось. Сознание собственной беспомощности, мысль, что дочь

любит его и жалеет и он тоже не может не любить ее, - все это  было  свыше

его сил; он не выдержал и снова расплакался.

   - Прости меня, папа,  -  умоляла  Дженни.  -  Пожалуйста,  прошу  тебя,

прости!

   Он даже не решился посмотреть на нее, но, охваченный смятением встречи,

подумал, что и в самом деле надо бы простить.

   - Я молился, - сказал он разбитым голосом. - Хорошо, забудем об этом.

   Придя в себя, он устыдился своего волнения, но близость и понимание уже

установились между ними. С этого дня, хотя в их отношениях еще  оставалась

известная сдержанность, Герхардт больше не старался не замечать Дженни,  а

она была с ним по-дочернему проста и ласкова, совсем как в былые времена.

   Итак, в доме снова  водворился  мир,  но  появились  другие  тревоги  и

заботы. Как прожить, когда доходы уменьшились на пять долларов в неделю, а

расходы благодаря присутствию  Герхардта  возросли?  Басс  мог  бы  давать

больше из своего недельного заработка, но не  считал  себя  обязанным  это

делать. Итак, жалких девяти долларов  в  неделю  должно  было  хватить  на

квартирную плату, на провизию и уголь, не говоря уже о случайных расходах,

которые стали очень обременительны, Герхардт ежедневно должен был ходить к

врачу на перевязку. У Джорджа развалились  башмаки.  Либо  надо  было  еще

откуда-то добыть денег, либо семье предстояло  снова  залезть  в  долги  и

опять испытывать все муки нужды. Под влиянием этих  обстоятельств  решение

Дженни созрело окончательно.

   Письмо Лестера оставалось без ответа. Назначенный день приближался.  Не

написать ли ему? Он поможет. Ведь он непременно хотел  дать  ей  денег.  В

конце концов она  решила,  что  ее  долг  -  воспользоваться  предложенной

помощью. И она написала Лестеру короткую записку. Хорошо, она встретится с

ним, но просит его не приходить к ней домой. Она  отправила  письмо  и  со

странным чувством - смесью боязливого трепета и радостной надежды -  стала

ждать решающего дня.

 

 

 

        Глава 22

 

   Настала роковая пятница, и Дженни оказалась перед лицом новых серьезных

затруднений, осложнивших ее скромное  существование.  Выбора  нет,  думала

она. Жизнь не удалась. К чему сопротивляться дальше?  Если  бы  она  могла

сделать счастливыми всех своих близких,  дать  образование  Весте,  скрыть

свое прошлое и самое существование Весты -  быть  может...  быть  может...

ведь бывает же, что богатые люди женятся  на  бедных  девушках,  а  Лестер

такой добрый, и она, конечно, нравится ему. В семь утра она пошла к миссис

Брейсбридж; в полдень попросила разрешения уйти под  предлогом,  что  надо

помочь матери, и направилась в отель.

   Лестер уехал из Цинциннати на несколько дней раньше, чем рассчитывал, и

потому не получил ответа Дженни; он явился в Кливленд хмурый и недовольный

всем светом. У него еще теплилась надежда, что письмо Дженни  ждет  его  в

отеле, но там не было от нее ни строчки.  Лестер  был  не  из  тех  людей,

которые легко отчаиваются, но сегодня он приуныл и,  мрачный,  поднялся  в

свою комнату, чтобы переодеться. После ужина он попытался развлечься игрой

на бильярде и расстался с приятелями лишь  после  того,  как  выпил  много

больше обычного. На другое утро он  поднялся  со  смутной  мыслью  махнуть

рукой на это дело, но время шло, приближался  назначенный  час,  и  Лестер

решил, что, пожалуй, надо бы подождать. А вдруг Дженни еще  придет.  Итак,

за четверть часа до назначенного срока он спустился в гостиную. Какова  же

была его радость, когда он увидел Дженни, - она сидела и ждала, и это  был

знак,  что  она  покорилась.  Лестер  быстро  подошел  к  ней,  довольный,

радостный, улыбающийся.

   - Все-таки пришла! - сказал он, глядя на нее как человек, который вновь

обрел утраченное сокровище. - Почему же ты не написала мне? Ты так  упорно

молчала, я уж решил, что ты и знать меня не хочешь.

   - Я писала, - ответила Дженни.

   - Куда?

   - По тому адресу, который вы мне дали. Я написала три дня назад.

   - А, вот в чем дело: письмо меня уже не  застало.  Надо  было  написать

раньше. Ну, как ты живешь?

   - Хорошо, - ответила Дженни.

   - Что-то не похоже. У тебя усталый  вид.  Что  случилось,  Дженни?  Как

дома, все в порядке?

   Лестер задал этот вопрос совершенно случайно. Он сам  не  знал,  почему

спросил об этом. Но его вопрос помог Дженни заговорить о том,  что  больше

всего ее волновало.

   - Отец болен, - сказала она.

   - А что с ним?

   - Ему обожгло руки на фабрике. Мы ужасно перепугались. Наверно, он  уже

никогда не будет свободно владеть руками.

   Дженни замолчала, и лицо ее выразило всю глубину  ее  отчаяния;  Лестер

понял, что она в безвыходном положении.

   - Мне очень жаль, - сказал он. - Право, жаль. Когда это случилось?

   - Почти три недели назад.

   - Да, плохо. А все-таки давай позавтракаем. Я хочу с тобой  поговорить.

С тех пор как я уехал, мне все хотелось узнать, как живет твоя семья.

   Он повел Дженни в ресторан и выбрал  там  уединенный  столик.  Стараясь

развлечь ее, он предложил ей заказать  завтрак,  но  Дженни  была  слишком

озабочена и застенчиво, и ему пришлось самому заняться  меню.  Покончив  с

этим, он весело повернулся к ней.

   - Ну, Дженни, я хочу, чтоб ты рассказала  мне  все  о  своей  семье.  Я

кое-что понял в прошлый раз,  а  теперь  мне  надо  как  следует  во  всем

разобраться. Ты говоришь, твой отец стеклодув. Теперь ему придется бросить

свою профессию, это ясно.

   - Да, - сказала Дженни.

   - Сколько в семье детей, кроме тебя?

   - Пятеро.

   - Ты старшая?

   - Нет, старший Себастьян. Ему двадцать два года.

   - Чем он занимается?

   - Он продавец в табачном магазине.

   - Не знаешь сколько он зарабатывает?

   - Кажется, двенадцать долларов, - додумав, ответила Дженни.

   - А другие дети?

   - Марта и Вероника не работают,  они  еще  маленькие.  Джордж  работает

посыльным в магазине Уилсона. Он получает три с половиной доллара.

   - А ты сколько получаешь?

   - Я - четыре.

   Лестер помолчал, подсчитал в уме, сколько же у них есть на жизнь.

   - Сколько вы платите за квартиру? - спросил он.

   - Двенадцать долларов.

   - Мать, наверно, уже не молода?

   - Ей скоро пятьдесят.

   Он задумчиво вертел вилку.

   - Сказать по правде, Дженни, я примерно так себе это и  представлял,  -

произнес он наконец. - Я много думал о тебе. Теперь мне все ясно.  У  тебя

есть только один выход, и он не так уж плох,  если  только  ты  доверишься

мне.

   Он помолчал, ожидая вопроса, но Дженни ни о чем не спросила.  Она  была

поглощена своими заботами.

   - Ты не хочешь знать, какой выход? - спросил он.

   - Хочу, - машинально ответила она.

   - Это я, - сказал Лестер. - Позволь мне помочь вам. Я хотел сделать это

в прошлый раз. Но теперь ты должна принять мою помощь, слышишь?

   - Я думала, что до этого не дойдет, - просто сказала Дженни.

   - Я знаю, что ты думала, - возразил он. - Забудь об этом. Я  позабочусь

о твоей семье. И сделаю это сейчас же, не откладывая.

   Он вытащил кошелек и  достал  несколько  десяти-  и  двадцатидолларовых

бумажек - всего двести пятьдесят долларов.

   - Возьми, - сказал он. - Это только начало. Я буду  заботиться  о  том,

чтобы и впредь твоя семья была обеспечена. Дай-ка руку.

   - Нет, нет! - воскликнула Дженни. - Не надо так много. Не  давайте  мне

столько.

   - Не спорь, -  сказал  Лестер.  -  Ну-ка,  давай  руку.  Покоряясь  его

взгляду, Дженни протянула руку, он вложил в нее деньги и  слегка  сжал  ее

пальцы.

   - Держи, детка. Я люблю тебя,  моя  прелесть.  Я  не  желаю,  чтобы  ты

нуждалась и твои родные тоже.

   Дженни закусила губу и с немой благодарностью смотрела на Кейна.

   - Не знаю, как вас благодарить, - наконец сказала она.

   - И не надо, - ответил Лестер. - Поверь, это я должен благодарить тебя.

   Он замолчал и  посмотрел  на  нее,  очарованный  ее  красотой.  Она  не

поднимала глаз, ожидая, что же будет дальше.

   - Почему бы тебе не бросить работу? - спросил Лестер. - Ты была бы весь

день свободна.

   - Я не могу, - ответила она. - Папа не разрешит. Он ведь знает,  что  я

должна зарабатывать.

   - Это, пожалуй, верно, - сказал Лестер. - Но что толку в твоей  работе?

Господи? Четыре доллара в неделю. Я с радостью давал бы тебе  в  пятьдесят

раз больше, если б думал, что ты сумеешь воспользоваться этими деньгами.

   Он рассеянно барабанил пальцами по столу.

   - Не могу, - сказала Дженни. - Я и с этими-то  деньгами  не  знаю,  как

быть. Мои догадаются. Придется все рассказать маме.

   По тому, как она это сказала, Лестер заключил, что мать  и  дочь  очень

близки, раз Дженни может сделать матери такое признание. Он отнюдь не  был

черствым человеком, и это его тронуло. Но он вовсе не собирался отказаться

от своих намерений.

   - Насколько я понимаю, есть только один выход, - мягко продолжал он.  -

Тебе не пристало быть горничной. Это  недостойно  тебя.  Я  против  этого.

Брось все, и поедем со мной в Нью-Йорк; я о тебе позабочусь. Я люблю  тебя

и хочу, чтоб ты была моей. И тебе не придется больше тревожиться о родных.

Ты сможешь купить им славный домик и обставить его по своему вкусу.  Разве

тебе этого не хочется?

   Он замолчал, и Дженни сразу подумала о матери, о своей милой маме.  Всю

жизнь миссис Герхардт только и говорила об этом  -  о  таком  вот  славном

домике. Как она была бы  счастлива,  будь  у  них  дом  побольше,  хорошая

мебель, сад. В таком доме она будет избавлена от забот о квартирной плате,

от неудобной ветхой мебели, от унизительной  бедности,  -  она  будет  так

счастлива! Пока Дженни раздумывала об этом,  Лестер,  зорко  следивший  за

нею, понял, что задел в ней самую чувствительную струну. Это была  удачная

мысль - предложить ей купить приличный дом для  родных.  Он  подождал  еще

несколько минут, потом сказал:

   - Так ты разрешишь мне это сделать?

   - Это было  бы  очень  хорошо,  -  сказала  Дженни.  -  Но  сейчас  это

невозможно. Я не могу уехать из дому. Папа захочет  точно  знать,  куда  я

еду. Что я ему скажу?

   - Почему бы не сказать, что ты едешь в Нью-Йорк с миссис Брейсбридж?  -

предложил Лестер. - Против этого никто не может возразить, верно?

   - Да, если дома не узнают правду, - удивленно глядя  на  него,  сказала

Дженни. - А вдруг узнают?

   - Не узнают, - спокойно ответил Лестер. - Они не  в  курсе  дел  миссис

Брейсбридж. Мало ли хозяек,  уезжая  надолго,  берут  с  собой  горничных.

Просто скажи, что тебе предложили поехать, что ты должна  ехать,  -  и  мы

уедем.

   - Вы думаете, это можно? - спросила он.

   - Конечно, - ответил Лестер. - А что тут такого?

   Поразмыслив, Дженни решила, что это, пожалуй,  выполнимо.  А  потом  ей

пришло в голову; вдруг близость с этим человеком снова  кончится  для  нее

материнством? Какая это трагедия - дать жизнь ребенку... Нет, она не может

пойти на это снова, во всяком случае не так опрометчиво, как в первый раз.

Она не могла заставить себя рассказать ему о Весте, но она должна сообщить

ему об этом неодолимом препятствии.

   - Я... - начала она и остановилась, не в силах продолжать.

   - Ты?.. - повторил Лестер. - А дальше что?

   - Я... - И Дженни снова умолкла.

   Лестера  восхищала  ее  застенчивость,  ее  нежные,  робкие  губы,   не

решавшиеся выговорить нужное слово.

   - Ну что ж? - спросил он ободряюще. - Ты просто  прелесть.  Ты  боишься

мне сказать?

   Рука Дженни лежала на столе. Лестер наклонился и положил  на  нее  свою

сильную смуглую руку.

   - Мне никак нельзя иметь ребенка, - вымолвила наконец  Дженни,  опустив

глаза.

   Он  пристально  смотрел  на  нее  и  чувствовал,  что  ее   подкупающая

искренность, достоинство, которое она  сохраняла  даже  в  столь  трудных,

неестественных  условиях,  ее  умение  просто,  непосредственно  принимать

важнейшие жизненные явления необычайно возвышают ее в его глазах.

   - Ты необыкновенная девушка, Дженни, - сказал он. - Ты просто чудо.  Но

не беспокойся. Это можно уладить. Тебе незачем иметь ребенка,  раз  ты  не

хочешь, да и я тоже этого не хочу.

   На смущенном, покрасневшем лице Дженни отразилось недоумение.

   - Да, да, - сказал Лестер. - Ведь ты мне веришь? Я  знаю,  что  говорю,

понятно тебе?

   - Д-да, - с запинкой ответила она.

   - Ну вот. Во всяком  случае  я  не  допущу,  чтобы  с  тобой  произошло

что-нибудь плохое. Я увезу тебя отсюда. И потом я вовсе не  желаю  никаких

детей.  Сейчас  они  мне  не  доставили  бы  ни  малейшего   удовольствия.

Предпочитаю с этим подождать. Но ничего такого и не будет, пускай это тебя

не тревожит.

   - Хорошо, - чуть слышно ответила она.

   Ни за что на  свете  не  решилась  бы  она  сейчас  встретиться  с  ним

взглядом.

   - Послушай, Дженни, - сказал Лестер немного  погодя.  -  Ведь  ты  меня

любишь, верно? Неужели я стал бы тебя упрашивать, если бы  не  любил,  как

по-твоему? Я из-за тебя прямо голову потерял, это  чистая  правда.  Просто

пьян от тебя, как от вина. Ты должна уехать со мной. Должна, и поскорее. Я

знаю, дело в твоих  родных,  но  это  можно  уладить.  Поедем  со  мной  в

Нью-Йорк. А после что-нибудь придумаем. Я познакомлюсь с  твоими  родными.

Мы сделаем вид, что я ухаживаю за тобой, - все, что хочешь, только  поедем

не откладывая.

   - Но ведь не сейчас же? - спросила Дженни почти с испугом.

   - Если можно, завтра. На худой конец в понедельник.  Ты  это  устроишь.

Что тебя смущает? Ведь если бы миссис Брейсбридж предложила тебе  поехать,

тебе пришлось бы живо собраться, и никто бы слова не сказал. Разве нет?

   - Да, - подумав, подтвердила она.

   - Тогда за чем же дело стало?

   - Всегда так трудно, когда приходится говорить  неправду,  -  задумчиво

сказала Дженни.

   - Знаю, а все-таки ты можешь поехать. Верно?

   - Может, вы немножко подождете? -  попросила  Дженни.  -  Это  все  так

неожиданно. Я боюсь.

   - Ни дня не стану ждать, детка. Разве ты не видишь, что я  не  в  силах

больше ждать? Посмотри мне в глаза. Поедем?

   - Хорошо, - ответила она печально, и все же странное чувство нежности к

этому человеку шевельнулось в ее душе. - Поедем.

 

 

 

        Глава 23

 

   С отъездом все уладилось гораздо легче, чем можно было ожидать.  Дженни

решила сказать матери всю правду, а отцу можно было сообщить только  одно:

миссис Брейсбридж уезжает и хочет, чтобы  Дженни  ее  сопровождала.  Отец,

конечно, начнет расспрашивать, но едва  ли  у  него  возникнут  какие-либо

сомнения.  В  этот  день  по  дороге  домой  Дженни  зашла  с  Дестером  в

универсальный магазин, и Лестер купил ей сундук, немоден, дорожный  костюм

и шляпу. Он был очень горд своей победой.

   - Когда приедем в Нью-Йорк, я куплю тебе что-нибудь получше,  -  сказал

он. - Ты еще сама не знаешь себе цены, на тебя все станут оглядываться.

   Он распорядился, чтобы покупки сложили в сундук и отправили  к  нему  в

отель. Затем уговорился с Дженни, что в  понедельник  перед  отъездом  она

придет в отель и переоденется.

   Вернувшись домой, Дженни застала  мать  в  кухне,  и  та,  как  всегда,

обрадовалась ей.

   - У тебя был трудный день? - ласково спросила миссис  Герхардт.  -  Ты,

мне кажется, очень устала.

   - Нет, - сказала Дженни, - я не устала. Не в этом  дело.  Просто  я  не

совсем себя хорошо чувствую.

   - Что-нибудь случилось?

   - Ах, мамочка, я должна тебе сказать... Это так трудно...

   Она замолчала, вопросительно глядя на мать, потом отвела глаза.

   - Ну, что такое?  -  встревоженно  спросила  миссис  Герхардт.  Их  уже

постигло столько несчастий, что она все время жила в ожидании какой-нибудь

новой беды. Ты потеряла место?

   - Нет, - ответила Дженни, стараясь не выдать волнения, - но я собираюсь

уйти.

   - Да не может быть! - воскликнула мать. - Почему?

   - Я уезжаю в Нью-Йорк.

   Миссис Герхардт изумленно раскрыла глаза.

   - Что вдруг? Когда ты решила?

   - Сегодня.

   - Ты это всерьез?

   - Да, мамочка. Послушай. Я хочу кое-что тебе рассказать. Ты же  знаешь,

как нам трудно живется. Нам все равно никак  не  поправить  наши  дела.  А

сейчас нашелся такой человек, который хочет нам помочь.  Он  говорит,  что

любит меня, и хочет, чтоб я в понедельник  уехала  с  ним  в  Нью-Йорк.  Я

решила ехать.

   - Нет, Дженни, ни за что! - воскликнула мать. - Как же ты можешь  опять

пойти на такое! Подумай об отце!

   - Я уже обо всем подумала, - твердо сказала Дженни. - Так будет  лучше.

Он хороший человек, я знаю. И у него много денег. Он хочет, чтоб я поехала

с ним, и я поеду. А когда вернемся, он купит для нас новый  дом  и  вообще

станет помогать. Ты же сама знаешь, на мне никто не женится. Пускай  будет

так. Он меня любит. И я его люблю. Почему бы мне не поехать.

   - А он знает про Весту? - осторожно спросила миссис Герхардт.

   - Нет, виновато ответила Дженни. - Я думаю, лучше ему  не  говорить.  Я

постараюсь ее в это не вмешивать.

   - Боюсь, ты наживешь себе беду, Дженни.  Неужто  ты  думаешь,  что  это

никогда не откроется?

   - Я думала, может, она поживет здесь, с вами, пока ей не пора  будет  в

школу, - сказала  Дженни.  -  А  потом  я,  наверно,  смогу  отправить  ее

куда-нибудь учиться.

   - Так-то так, - согласилась мать. -  Но,  может  быть,  все-таки  лучше

сказать ему сразу? Он будет только лучшего мнения о тебе, если ты  скажешь

правду.

   - Не в этом дело. Дело в Весте, - горячо сказала Дженни. -  Я  не  хочу

вмешивать ее во все это.

   Миссис Герхардт покачала головой.

   - Где ты с ним познакомилась? - спросила она.

   - У миссис Брейсбридж.

   - Давно?

   - Да уже почти два месяца.

   - И ты ни разу ни слова про него не  сказала,  -  упрекнула  ее  миссис

Герхардт.

   - Я не знала, что он так ко мне относится, - виновато сказала Дженни.

   - А может, обождешь? Почему бы ему сперва не зайти к  нам?  -  спросила

мать. Тогда все будет гораздо проще. Ведь все равно, если ты уедешь,  отец

узнает правду.

   - Я хочу сказать, что уезжаю с миссис Брейсбридж. Тогда папа не  станет

возражать.

   - Да, пожалуй, - в раздумье согласилась мать.

   Они молча смотрели друг на друга. Миссис Герхардт пыталась нарисовать в

своем воображении этого  нового,  удивительного  человека,  который  вошел

теперь в жизнь Дженни. Он богат. Он хочет увезти Дженни. И хочет купить им

хороший дом. Прямо как в сказке!

   - И вот что он мне дал, - прибавила Дженни, каким-то чутьем угадывавшая

мысли матери.

   Она достала двести пятьдесят долларов, которые были спрятаны у  нее  на

груди, и вложила их в руки миссис Герхардт.

   Та в изумлении уставилась на деньги. В  этой  пачке  зеленых  и  желтых

бумажек заключалось избавление от всех забот - о еде, одежде, угле,  плате

за квартиру. Если в доме будет много  денег,  Герхардту  не  придется  так

убиваться из-за того, что с  обожженными  руками  он  не  может  работать;

Джорджу, Марте и Веронике можно будет накупить  хороших  вещей  -  им  так

этого хочется! Дженни приоденется. Веста получит образование.

   - Ты думаешь, он когда-нибудь на тебе женится? - спросила наконец мать.

   - Не знаю, - ответила Дженни. - Может быть. Я знаю только, что он  меня

любит.

   - Что ж, - помолчав, сказала миссис Герхардт, - если ты думаешь сказать

отцу, что уезжаешь, так не откладывай. Ему и без того это покажется  очень

странным.

   Дженни поняла, что победа осталась за нею. Сила обстоятельств заставила

мать примириться со случившимся. Она огорчена, но все-таки ей уже кажется,

что может быть, это и к лучшему.

   - Я помогу тебе, - со вздохом сказала она дочери.

   Миссис  Герхардт  было  нелегко  солгать,  но  она  солгала   с   таким

непринужденным видом, что усыпила все подозрения  мужа.  Новость  сообщили

детям, все оживленно обсуждали ее, а когда затем и  Дженни  повторила  эту

выдумку отцу, все вышло довольно естественно.

   - И надолго ты едешь? - осведомился он.

   - Недели на две, на три, - ответила Дженни.

   - Это приятное путешествие, - сказал Герхардт. - Я побывал в  Нью-Йорке

в тысяча восемьсот сорок четвертом году. Тогда это  был  совсем  маленький

городок, не то, что теперь.

   В глубине души он был очень рад, что Дженни  так  повезло.  Как  видно,

хозяйка ею довольна.

   Настал понедельник; рано утром Дженни простилась с родными  и  пошла  в

отель "Дорнтон", где ее ждал Лестер.

   - Вот и ты! - весело воскликнул он, встретив ее в дамской гостиной.

   - Да, - просто ответила она.

   - Ты - моя племянница, - продолжал Лестер. - Я заказал для тебя смежный

номер. Сейчас я пошлю за ключом, и ты переоденешься. Когда будешь  готова,

я отправлю твой багаж на вокзал. Поезд отходит в час.

   Дженни пошла переодеться, а Лестер, не зная, как  убить  время,  читал,

курил и наконец постучался к ней. Она  уже  успела  переодеться  и  тотчас

открыла ему.

   - Ты очаровательна, - сказал он с улыбкой.

   Она опустила глаза, на душе у нее было тяжело и неспокойно. Ей пришлось

столько хитрить, лгать, волноваться, чтобы сыграть свою роль,  -  все  это

давалось нелегко. Лицо у нее было усталое, измученное.

   - Неужели ты огорчена? - спросил Лестер, внимательно глядя на нее.

   - Н-нет, - ответила Дженни.

   - Ну-ну, детка, не надо так. Все будет хорошо.

   Он обнял ее и поцеловал, и они сошли вниз. Он поразился, увидев как она

хороша  даже  в  этом  скромном  наряде  -  лучшем,  какой  ей  когда-либо

доводилось надевать.

   Они быстро доехали  до  вокзала.  Кейн  заказал  места  заранее,  чтобы

приехать к самому отходу поезда. Они уселись в купе пульмановского вагона,

и Лестера охватило чувство  величайшего  удовлетворения.  Жизнь  предстала

перед ним в самом розовом свете.  Дженни  рядом.  Он  добился  того,  чего

хотел. Хорошо, если бы всегда все так удавалось.

   Поезд тронулся, и Дженни стала задумчиво  смотреть  в  окно.  За  окном

потянулись бесконечные поля, мокрые и побуревшие под холодным  дождем;  по

осеннему голые леса; среди  плоских  равнин  мелькали  фермы  -  домики  с

невысокими крышами словно  старались  плотнее  прижаться  к  земле.  Поезд

проносился мимо крохотных  деревушек,  -  это  были  просто  кучки  белых,

желтых, бурых лачуг, их кровли почернели от дождя и непогоды.  Один  домик

напомнил Дженни старый дом  Герхардтов  в  Колумбусе;  она  закрыла  глаза

платком и тихо заплакала.

   - Ты плачешь, Дженни? -  сказал  вдруг  Лестер,  отрываясь  от  письма,

которое он читал. - Полно, полно,  -  продолжал  он,  видя,  что  она  вся

дрожит. - Так не годится. Будь умницей. Что толку в слезах?

   Она не отвечала,  и  Лестер  невольно  посочувствовал  этому  глубокому

немому горю.

   - Не плачь, - успокаивал он ее. - Я ведь сказал тебе, все будет хорошо.

Не тревожься ни о чем.

   Дженни с усилием взяла себя в руки и стала вытирать глаза.

   - Не надо так расстраиваться, - продолжал Лестер.  -  От  этого  только

хуже. Я понимаю, тебе тяжело уезжать из дому, но слезами тут не  поможешь.

И ведь ты не навсегда уезжаешь. Ты же скоро вернешься. И ты  меня  любишь,

правда, детка? Я что-нибудь для тебя значу?

   - Да, - ответила Дженни, силясь улыбнуться.

   Лестер снова стал читать письма, а Дженни задумалась о Весте.  Ей  было

не по себе от сознания, что у нее есть такая тайна  от  человека,  который

уже стал ей дорог. Она знала, что должна рассказать Лестеру о ребенке,  но

одна мысль об этом заставляла ее содрогаться. Быть может, когда-нибудь она

найдет в себе достаточно мужества, чтобы ему  признаться.  "Я  должна  ему

сказать, - с волнением думала она; на нее вдруг  нахлынуло  сознание  всей

серьезности этого долга. - Если я сразу не  признаюсь  и  мы  станем  жить

вместе, а потом он все узнает, он мне никогда не простит.  Он  может  меня

выгнать - а куда я пойду? У меня нет больше дома. Что мне тогда  делать  с

Вестой?"

   Она  обернулась   и   посмотрела   на   Лестера,   охваченная   ужасным

предчувствием, но перед нею был  всего  лишь  солидный,  холеный  мужчина,

погруженный в чтение писем, - ни в его свежевыбритом розовом лице,  ни  во

всей фигуре, которая так и дышала довольством, не  было  ничего  грозного,

напоминающего разгневанную Немезиду. Едва  Дженни  успела  отвести  глаза,

Лестер, в свою очередь, посмотрел на нее.

   - Ну что, оплакала все свои грехи? - весело спросил он.

   Она ответила слабой улыбкой. Намек нечаянно попал в цель.

   - Надеюсь, - сказала она.

   Он заговорил о другом, а Дженни смотрела в окно и думала, как хорошо бы

сейчас сказать ему правду - и вот ничего не выходит.  "Нельзя  откладывать

надолго", - подумала она, утешая  себя  мыслью,  что,  может  быть,  скоро

соберется с духом и все ему расскажет.

 

 

   На другой день они прибыли в Нью-Йорк, и перед Лестером встал серьезный

вопрос: где остановиться? Нью-Йорк - большой город, маловероятно, чтобы он

встретил здесь знакомых, но Лестер предпочитал не  рисковать.  Поэтому  он

велел кучеру отвезти их в один из самых изысканных отелей и снял номер  из

нескольких комнат, где им предстояло провести недели две-три.

   Обстановка, в которую теперь попала Дженни, была столь необычна,  столь

ослепительна, что ей казалось, будто она перенеслась в какой-то иной  мир.

Кейн не любил дешевой, кричащей роскоши. Он всегда окружал себя простыми и

изящными вещами. Он сразу понял, что нужно Дженни, и все выбирал  для  нее

заботливо и со  вкусом.  И  Дженни,  истая  женщина,  от  души  радовалась

красивым нарядам и прелестным безделушкам, которыми он ее осыпал.  Неужели

это Дженни Герхардт, дочь прачки, спрашивала  она  себя,  видя  в  зеркале

стройную фигуру в синем бархатном платье с золотистым французским кружевом

у ворота и на  рукавах.  Неужели  это  ее  ноги  обуты  в  легкие  изящные

туфельки, стоящие  десять  долларов,  ее  руки  в  сверкающих  драгоценных

камнях? Просто чудо, что  на  нее  свалилось  такое  богатство!  И  Лестер

обещал, что и на долю ее матери тоже кое-что достанется.  Слезы  выступали

на глазах Дженни, когда она думала об этом. Милая, дорогая мама!

   Лестеру доставляло большое удовольствие наряжать ее так, чтобы она была

по-настоящему достойна его. Он пустил в  ход  все  свои  способности  -  и

результат превзошел его самые смелые ожидания. В коридорах, в  ресторанах,

на улице люди оборачивались и провожали его спутницу взглядом.

   - Потрясающая женщина! - слышалось со всех сторон.

   Несмотря на то, что положение  Дженни  так  резко  изменилось,  это  не

вскружило ей голову и она не утратила здравого смысла. У  нее  было  такое

чувство, словно жизнь осыпала ее своими дарами  лишь  на  время,  а  потом

опять все  отнимет.  Ей  не  свойственно  было  мелкое  тщеславие.  Лестер

убеждался в этом, наблюдая за нею.

   - Ты замечательная женщина, - говорил он. - Ты еще будешь блистать.  До

сих пор жизнь не слишком баловала тебя.

   Его заботила мысль о том, как объяснить эту новую  связь  родным,  если

они что-нибудь прослышат. Он уже  подумывал  снять  дом  в  Чикаго  или  в

Сент-Луисе, но удастся ли сохранить все в  тайне?  Да  и  хочется  ли  ему

делать из этого тайну? Он был почти убежден, что  по-настоящему,  искренне

любит Дженни.

   Когда подошло  время  возвращаться,  Лестер  стал  обсуждать  с  Дженни

дальнейший план действий.

   - Постарайся представить меня отцу как знакомого, - говорил он.  -  Так

будет проще. Я зайду к вам. И потом, когда ты ему скажешь,  что  мы  хотим

пожениться, это его не удивит.

   Дженни подумала о Весте  и  внутренне  содрогнулась.  Но,  может  быть,

удастся уговорить отца молчать.

   Лестер дал Дженни дельный совет; сберечь  старое  кливлендское  платье,

чтобы она могла вернуться в нем домой.

   - Об остальных вещах не беспокойся, - сказал он. - Я их сохраню до  тех

пор, пока мы не устроимся по-настоящему.

   Все уладилось очень легко и просто: Лестер был отличный стратег.

   Пока они были в Нью-Йорке, Дженни почти  каждый  день  писала  домой  и

вкладывала в эти письма  коротенькие  записочки,  которые  предназначались

только для матери. Однажды она сообщила, что Лестер хочет побывать у  них,

и просила миссис Герхардт подготовить к этому отца;  рассказать  ему,  что

она встретила человека, который  ее  полюбил.  Она  писала  о  трудностях,

связанных с Вестой, и  мать  сразу  стала  строить  планы,  как  заставить

Герхардта держать язык за зубами. Надо, чтоб на этот раз все  шло  гладко.

Надо  дать  Дженни  возможность  устроить  свою  судьбу.  Наконец   Дженни

приехала, и все обрадовались ей. Разумеется,  она  не  могла  вернуться  к

прежней работе, но миссис Герхардт объяснила мужу, что  миссис  Брейсбридж

заплатила Дженни за две недели вперед,  чтобы  она  могла  подыскать  себе

место получше, с более высоким жалованьем.

 

 

 

        Глава 24

 

   Временно уладив дела Герхардтов и свои взаимоотношения с  ними,  Лестер

Кейн  вернулся  в  Цинциннати,   к   своим   обязанностям.   Он   искренне

интересовался жизнью громадной фабрики, занимавшей целых два  квартала  на

окраине города, и все успехи и перспективы фирмы были для  него  таким  же

кровным делом, как для его отца и брата. Ему  нравилось  чувствовать  себя

необходимой  частью  огромного  и  все  растущего  предприятия.  Когда  он

встречал на железной дороге товарные вагоны  с  надписью  "Компания  Кейн,

Цинциннати" или  видел  за  окнами  больших  магазинов  в  разных  городах

всевозможные экипажи производства своей  фирмы,  он  испытывал  горячее  и

радостное удовлетворение. Ведь  не  шутка  -  быть  представителем  такого

надежного,  почтенного,  добропорядочного  предприятия!   Все   это   было

прекрасно, но теперь в личной жизни Лестера началась новая эпоха -  короче

говоря, теперь появилась Дженни. Возвращаясь в родной город, он  сознавал,

что  эта  связь  сможет  повлечь  за  собой  неприятные  последствия.   Он

побаивался того, как отнесется к этому отец; а главное приходилось  думать

о брате.

   Роберт  был  человек  холодный   и   педантичный,   образцовый   делец,

безупречный и в общественной и в личной жизни.  Никогда  он  не  преступал

строго установленных границ узаконенной добропорядочности, не отличался ни

отзывчивостью,  ни  великодушием  и  в  сущности  способен  был  на  любое

мошенничество, которое мог бы для себя оправдать каким-нибудь  благовидным

предлогом или хотя бы необходимостью. Как он при этом  рассуждал,  Лестеру

было неясно, - он не мог проследить  всех  ухищрений  логики,  примирявшей

жесткие приемы дельца со строжайшими правилами морали, - но Роберт  как-то

умудрялся   сочетать    одно    с    другим.    "Он    проповедует,    как

шотландец-пресвитерианин, и чует поживу,  как  азиат",  -  однажды  сказал

кому-то Лестер про брата, и это было  совершенно  точное  определение.  И,

однако, он не мог ни сбить Роберта с его позиций,  ни  вступить  с  ним  в

спор, ибо на стороне брата было мнение  большинства.  Роберт  поступал,  а

пожалуй, и рассуждал именно так, как принято.

   Внешне братья были в самых дружеских отношениях,  внутренне  -  глубоко

чужды друг другу. Роберт в  общем  относился  к  Лестеру  неплохо,  но  не

доверял его способности разбираться  в  финансовых  вопросах.  К  тому  же

братья были слишком разными людьми, чтобы  одинаково  смотреть  на  жизнь.

Лестер втайне презирал брата за то, что тот посвятил  себя  хладнокровной,

упорной  погоне  за  всемогущим  долларом.  А  Роберт  был  убежден,   что

легкомыслие Лестера предосудительно и доведет его рано или поздно до беды.

В делах им не приходилось сталкиваться всерьез, поскольку до сих пор  всем

заправлял отец, но между ними постоянно возникали разногласия, и  нетрудно

было понять, откуда дует ветер. Лестер стоял за то, чтобы  вести  торговые

дела на основе дружеских отношений, личных знакомств, одолжений и уступок,

Роберт  считал,  что  нужно  вести   жесткую   линию,   снижать   издержки

производства и сбивать цены, чтобы удушить всякую конкуренцию.

   Старый фабрикант всегда старался водворять мир и тишину, но  предвидел,

что когда-нибудь разразится крупная ссора и тогда кому-нибудь из  сыновей,

а может быть, даже и обоим, придется выйти из дела, "Надо бы  вам  получше

ладить между собой!" - часто говаривал он.

   И еще одно беспокоило Лестера - взгляды отца на брак, точнее -  на  его

брак. Арчибалд Кейн постоянно твердил, что Лестер должен жениться и что он

делает  большую  ошибку,  откладывая  это.  Все  остальные,  кроме  Луизы,

благополучно женились и вышли замуж. Почему бы  и  его  любимому  сыну  не

последовать их примеру? Старик был убежден, что холостяцкая  жизнь  вредит

Лестеру во всех отношениях.

   - Принято, чтобы человек  с  твоим  положением  был  женат,  -  не  раз

доказывал он сыну. - Это придаст тебе солидности  в  глазах  людей.  Найди

себе хорошую жену, обзаведись семьей. Что ты станешь делать без дома,  без

детей, когда доживешь до моих лет?

   - Отчего же, если встречу подходящую девушку, женюсь, - отвечал Лестер.

- Но пока я такой не встречал. Что же мне по-твоему, делать?  Жениться  на

ком попало?

   - Нет, конечно, но мало ли хороших  девушек?  Ты,  наверное,  сумел  бы

найти себе подходящую жену, если бы захотел. Например, эта Пэйс.  Чем  она

плоха? Она тебе всегда нравилась. Не  следует  продолжать  в  таком  духе,

Лестер, это к добру не приведет.

   Сын только улыбался в ответ.

   - Ладно, отец, оставим это. Когда-нибудь я  наверняка  образумлюсь.  Но

ведь для того, чтобы пить, надо чувствовать жажду.

   Старик на время сдавался, но  это  было  его  больное  место.  Ему  так

хотелось, чтобы сын остепенился и стал настоящим деловым человеком.

   Лестер понимал, что такое положение вещей  не  позволит  ему  построить

свои отношения с Дженни на какой-либо прочной основе. Он тщательно обдумал

план действий. Безусловно, он не откажется от Дженни, будь что  будет.  Но

надо соблюдать осторожность; не следует рисковать понапрасну. Привезти  ее

в Цинциннати? Какой  разразится  скандал,  если  это  когда-нибудь  выйдет

наружу! Устроить ее в уютном домике  где-нибудь  за  городом?  Конечно,  у

родных  рано  или  поздно  возникнут  подозрения.  Брать  ее  с  собой   в

многочисленные деловые поездки? На первый раз  поездка  в  Нью-Йорк  сошла

благополучно. Но всегда ли так будет? Он  обдумывал  это  снова  и  снова.

Трудности только подстрекали  его.  В  конце  концов,  может  быть,  самое

подходящее место -  какой  нибудь  другой  город;  Сент-Луис,  Чикаго  или

Питтсбург. Он часто бывал там, особенно  в  Чикаго.  Под  конец  он  решил

поселить Дженни именно в Чикаго.  Он  всегда  может  наведаться  туда  под

каким-нибудь предлогом, и это только ночь езды. Да, Чикаго лучше всего.  В

таком большом, оживленном городе нетрудно будет  затеряться.  Проведя  две

недели в Цинциннати, Лестер написал Дженни, что скоро приедет в  Кливленд,

и она ответила, что он может прийти к ней домой. Она говорила о нем  отцу.

Она сочла неразумным оставаться дома и  поступила  на  службу  в  магазин,

получает четыре доллара в  неделю.  Он  улыбнулся,  прочитав  это,  но  ее

энергия и порядочность нравились ему. "Она молодец, - сказал он себе. -  Я

еще никогда не встречал такой девушки".

   В ближайшую субботу он приехал в Кливленд, зашел в магазин, где служила

Дженни, и уговорился встретиться с ней вечером. Пусть она  его  представит

своим родителям в качестве поклонника,  лишь  бы  с  этим  было  покончено

поскорее. Убожество дома Герхардтов и их бьющая в глаза бедность вызвали в

Лестере чуть ли не отвращение, однако сама Дженни казалась  ему  такой  же

прелестной, как всегда. После того  как  он  просидел  несколько  минут  в

столовой, к нему вышли поздороваться Герхардт с женой, но Лестер почти  не

обратил на них внимания.  Старый  немец  показался  ему  весьма  заурядной

личностью - таких сотнями нанимали на самые скромные должности на  фабрике

его отца. Поговорив немного о том о сем, Лестер предложил  Дженни  поехать

кататься. Дженни надела шляпку, и они вышли. На самом деле они отправились

на квартиру, нанятую Лестером, где пока что хранились новые наряды Дженни.

Вернулась Дженни в восемь часов вечера,  и  домашние  не  увидели  в  этом

ничего плохого.

 

 

 

        Глава 25

 

   Через  месяц  Дженни  сообщила,  что  Лестер  хочет  на  ней  жениться.

Разумеется, его визиты подготовили почву, и это показалось  всем  довольно

естественным. Только сам Герхардт словно бы немного сомневался. Ему неясно

было, что из этого получится. Возможно, все будет хорошо, Лестер как будто

и в самом деле неплохой  человек,  и  в  конце-концов  отчего  бы  ему  не

полюбить Дженни? Был же до него Брэндер. Если в нее мог влюбиться  сенатор

Соединенных Штатов, так почему это не может случиться с сыном  фабриканта?

Остается только одно препятствие - ребенок.

   - Она сказала ему про Весту? - спросил Герхардт жену.

   - Нет еще, - ответила миссис Герхардт.

   - Нет еще, нет еще. Всегда какие-то недомолвки.  По-твоему  он  захочет

жениться на ней, если узнает? Вот, что  получается,  когда  девушка  плохо

себя ведет. Теперь ей приходится изворачиваться, как  воришке.  У  ребенка

даже нет честного имени.

   Герхардт снова уткнулся в газету, но невеселые мысли одолевали его.  Он

считал, что жизнь его совершенно не удалась, и лишь  надеялся  поправиться

настолько, чтобы можно было найти какое-нибудь место  -  скажем,  сторожа.

Ему хотелось быть подальше от всех этих хитростей и обманов.

   Недели через две Дженни призналась матери, что Лестер письмом  вызывает

ее к себе в Чикаго. Он не совсем здоров и не может  приехать  в  Кливленд.

Мать с дочерью сказали Герхардту, что Дженни уезжает, чтобы обвенчаться  с

мистером Кейном. Герхардт вспылил, и все его подозрения пробудились вновь.

Но ему оставалось только ворчать;  нет  уж,  вся  эта  история  добром  не

кончится.

   Настал день отъезда, и Дженни пришлось уехать, не простясь с отцом.  Он

до вечера бродил по городу в поисках работы, и она  должна  была  уйти  на

вокзал, так и не дождавшись его.

   - Я ему оттуда напишу, - сказала она.

   Снова и снова она целовала дочку.

   - Лестер скоро снимет для нас дом получше этого, - весело говорила она.

- Он хочет, чтобы мы отсюда переехали.

   И вот ночной поезд уносит  ее  в  Чикаго;  кончилась  прежняя  жизнь  и

начинается новая.

 

 

   Любопытно, что хотя по милости Лестера семья теперь не так нуждалась  в

деньгах, дети и Герхардт ничего не замечали.  Миссис  Герхардт  без  труда

обманывала мужа, покупая предметы первой  необходимости,  и  пока  что  не

решалась ни на  какие  излишества,  которые  теперь  можно  было  бы  себе

позволить. Ее удерживал страх. Но Дженни, проведя несколько дней в Чикаго,

написала матери, что Лестер настаивает, чтобы они переехали в другой  дом.

Письмо показали Герхардту, который только и ждал возвращения дочери, чтобы

устроить скандал. Он нахмурился, но почему-то это  предложение  показалось

ему свидетельством того, что все в порядке. Если бы  Кейн  не  женился  на

Дженни, с чего бы  ему  помогать  семье?  Пожалуй,  они  и  в  самом  деле

благополучно поженились. Пожалуй, Дженни действительно  достигла  высокого

положения и может теперь помогать родным. Герхардт почти готов был все  ей

простить, раз и навсегда.

   Итак, вопрос о новом доме был решен, и  Дженни  вернулась  в  Кливленд,

чтобы помочь матери с переездом. Они вместе ходили  по  городу  в  поисках

приятного, тихого квартала и наконец нашли подходящее место. Был снят  дом

из девяти комнат, с двором, сдававшийся за тридцать долларов в месяц.  Его

обставили как полагается: купили удобную мебель  для  столовой,  гостиной,

хорошие стулья, кресла, кровати и все, что нужно для каждой комнаты. Кухня

была со всеми удобствами, была даже  ванная  -  роскошь,  какой  Герхардты

прежде никогда не знали. Словом, дом был очень милый, хотя и  скромный,  и

Дженни радовалась, что родным будет теперь хорошо и уютно.

   Когда настало время переезжать, миссис Герхардт была просто вне себя от

радости; сбывалась ее мечта! Долгие годы, всю свою жизнь она ждала - и вот

дождалась. Новый дом, новая мебель, вдоволь места, прекрасные вещи,  какие

ей и во сне не снились, - подумать только! У нее блестели глаза  при  виде

новых кроватей, столов, шкафов и прочего.

   - Господи, какая прелесть! - восклицала она. - Как красиво, правда?

   Дженни, очень довольная, улыбалась, стараясь скрыть волнение, на  глаза

ее то и дело навертывались слезы. Она так радовалась за мать.  Она  готова

была целовать ноги Лестера за то, что он так добр к ее родным.

   В тот день, когда привезли мебель, миссис Герхардт,  Марта  и  Вероника

тотчас стали ее расстанавливать и приводить в  порядок.  Большие  комнаты,

двор, по-зимнему пустынный, но где весной, конечно,  будет  так  славно  и

зелено, и новая превосходная мебель, привели всех в восторг. Как  красиво,

как просторно! Джордж топтался на новых коврах, Басс критически осматривал

мебель.

   - Шикарно, - заявил он наконец.

   Миссис Герхардт блуждала по дому, как во сне. Ей не верилось, что она и

в самом деле хозяйка в этих замечательных спальнях, в красивой гостиной  и

столовой.

   Герхардт пришел последним. Как он  ни  старался,  ему  плохо  удавалось

скрыть свое  восхищение.  Вид  круглого  матового  абажура  над  столом  в

столовой был последней каплей.

   - Ишь ты, газ! - сказал Герхардт.

   Он хмуро поглядел вокруг из-под косматых бровей: на ковер  под  ногами,

на раздвижной дубовый стол, покрытый белой скатертью и уставленный  новыми

тарелками, на картины по стенам,  осмотрел  сверкающую  чистотой  кухню  и

покачал головой.

   - Тьфу, пропасть! Вот здорово! - сказал он. - Очень здорово. Да,  очень

хорошо. Надо быть поосторожнее, чтоб чего-нибудь  не  сломать.  Так  легко

поцарапать вещь, а тогда уж ее хоть выбрось.

   Да, даже Герхардт был доволен.

 

 

 

        Глава 26

 

   Нет смысла описывать подряд все события следующих трех лет - описывать,

как семья постепенно перешла от  крайней  нужды  к  сравнительно  прочному

достатку, основанному, разумеется,  на  явном  благополучии  Дженни  и  на

великодушии ее далекого супруга. Время от времени появлялся сам  Лестер  -

важный делец, наездом бывающий в Кливленде; изредка  он  останавливался  у

Герхардтов, где его с Дженни всегда ждали две  лучшие  комнаты  на  втором

этаже. Иногда он вызывал ее телеграммой, и она спешно выезжала  в  Чикаго,

Сент-Луис или Нью-Йорк, Больше всего Лестер любил снять комнаты  на  одном

из модных курортов  -  в  Хот-Спрингс,  Маунт-Клеменс  или  Саратоге  -  и

позволить себе роскошь провести неделю-другую с Дженни под  видом  мужа  и

жены. Бывало и так, что он заезжал в Кливленд всего на день, чтобы  с  нею

повидаться. Он все время сознавал, что перекладывает на плечи  Дженни  всю

тяжесть довольно трудного положения,  но  не  представлял  себе,  как  это

сейчас можно поправить. Да и надо ли поправлять. Им и так неплохо вместе.

   В  семействе  Герхардтов  сложилось  очень  своеобразное  отношение   к

происходящему. Сперва, несмотря ни на  что,  положение  казалось  довольно

естественным.  Дженни  сказала,  что  она   вышла   замуж.   Ее   брачного

свидетельства никто не видел, но так она  сказала,  и  она  в  самом  деле

держалась совсем как замужняя дама. А все-таки она  никогда  не  ездила  в

Цинциннати, где жила семья Лестера, и никто из его родных никогда не бывал

у нее. Да и сам он вел себя странно, хотя его щедрость на первых  порах  и

ослепила Герхардтов. Даже не похоже было, что он женатый человек. Он бывал

так небрежен. В иные недели Дженни, по-видимому,  получала  от  него  лишь

коротенькие записки. Бывало, что она уезжала к  нему  всего  на  несколько

дней. Наконец, случалось, что она  отсутствовала  подолгу  -  единственное

веское доказательство прочных отношений, да и то, пожалуй, странное.

   Бассу уже минуло двадцать пять, он обладал известным деловым  чутьем  и

сильным желанием выдвинуться, и у него возникли некоторые  подозрения.  Он

недурно  разбирался  в  жизни  и  чувствовал,  что  тут  что-то   неладно.

Девятнадцатилетнему Джорджу удалось занять кое-какое положение на  фабрике

обоев, он мечтал сделать карьеру в этой области,  и  его  тоже  беспокоила

сестра.  Он  подозревал,  что  у  нее  не  все   идет,   как   полагается.

Семнадцатилетняя  Марта,  Уильям  и  Вероника  еще  учились  в  школе.  Им

предоставили возможность учиться, сколько они захотят; но  и  они  ощущали

смутное беспокойство. Они ведь знали, что у Дженни есть  ребенок.  Соседи,

как видно, сделали  свои  выводы.  С  Герхардтами  почти  никто  не  водил

знакомства. Даже Герхардт-отец в конце концов стал догадываться, что  дело

неладно, но ведь он сам допустил  это,  и  теперь,  пожалуй,  поздно  было

протестовать.  Иногда  ему  хотелось  расспросить  Дженни,  заставить   ее

исправить, что можно, но ведь худшее уже совершилось. Теперь все  зависело

от Лестера. Герхардт это понимал.

   В отношениях Дженни с родными постепенно назревал решительный  перелом,

но  тут  внезапно  вмешалась  сама   жизнь.   Здоровье   миссис   Герхардт

пошатнулось. Женщина полная, еще так недавно подвижная и деятельная, она в

последние годы почувствовала упадок сил и стала тяжела на  подъем;  притом

ее от природы беспокойный ум угнетало великое множество невзгод  и  тяжких

тревог, и вот теперь это привело к медленному, но  несомненному  угасанию.

Она двигалась вяло, быстро уставала от той несложной работы,  которая  еще

оставалась на ее долю, и наконец пожаловалась Дженни, что ей  стало  очень

трудно подниматься по лестнице.

   - Мне что-то нездоровится, - сказала она. - Как бы не заболеть.

   Дженни забила тревогу и предложила повезти мать на ближайший курорт, но

миссис Герхардт отказалась.

   - Вряд ли мне это поможет, - сказала она.

   Она сидела в садике или ездила с дочерью на прогулку, но унылые картины

осени угнетали ее.

   - Не люблю я хворать осенью, -  говорила  она.  -  Смотрю,  как  падают

листья, и мне все кажется, что я никогда не поправлюсь.

   - Ну что ты говоришь, мамочка! - возражала Дженни, скрывая испуг.

   Всякий дом прежде всего держится на матери, но понимают это лишь тогда,

когда уже недалек конец. Басс, который собирался жениться и уйти из семьи,

на время отказался от этой мысли. Сам  Герхардт,  потрясенный  и  безмерно

подавленный, бродил по дому, как человек, который с ужасом ждет неизбежной

катастрофы. Дженни никогда  не  приходилось  так  близко  сталкиваться  со

смертью, и она не понимала, что теряет мать; ей казалось, что больную  еще

как-то можно спасти. Надеясь наперекор  очевидности,  она  бодрствовала  у

постели матери - воплощенное терпение, забота и внимание.

   Конец настал утром, после целого месяца болезни; несколько дней  миссис

Герхардт была без памяти; в доме водворилась глубокая тишина,  все  ходили

на цыпочках. В последние минуты сознание миссис  Герхардт  прояснилось,  и

она скончалась, не отводя взгляда от  лица  Дженни.  Охваченная  тоской  и

ужасом, Дженни смотрела ей в глаза.

   - Мамочка, мама! - закричала она. - Нет, нет!

   Герхардт прибежал со двора и рухнул на колени возле постели, в отчаянии

ломая худые руки.

   - Зачем я не умер раньше! - твердил он. - Зачем я не умер раньше!

   Смерть матери ускорила распад семьи. У Басса давно уже  была  в  городе

невеста, и он собирался немедленно жениться. Марте, которая стала смотреть

на жизнь более трезво и практично, тоже не терпелось  уйти  из  семьи.  Ей

казалось, что какое-то проклятие лежит на их доме и на ней самой, пока она

здесь остается. Она собиралась стать учительницей и надеялась, что  работа

в школе  позволит  ей  существовать  самостоятельно.  Один  только  старик

Герхардт не знал, что  ему  делать.  Он  опять  работал  ночным  сторожем.

Однажды Дженни застала его на кухне плачущим и тотчас расплакалась сама.

   - Не надо, папа, - уговаривала она. -  Все  не  так  уж  плохо.  Ты  же

знаешь, пока у меня есть хоть какие-то деньги, ты не останешься без крова.

Ты можешь уехать со мной.

   - Нет, нет, - возразил отец. Он действительно не хотел ехать с  нею.  -

Не в этом дело. Вся моя жизнь пошла прахом.

   Некоторое время Басс, Джордж и Марта еще пожили дома, но  наконец  один

за другим разъехались, и в доме остались только  Дженни,  отец,  Вероника,

Уильям и самая младшая - Веста, дочка Дженни. Лестер,  разумеется,  ничего

не знал о происхождении Весты и, что любопытно,  даже  ни  разу  не  видел

девочки. В тех случаях, когда он - самое большое дня  на  два,  на  три  -

удостаивал своим присутствием дом  Герхардтов,  миссис  Герхардт  всячески

заботилась о том, чтобы Веста не попалась ему на глаза. Детская помещалась

под самой крышей, и спрятать ребенка было не так трудно. Лестер почти  все

время оставался у себя, даже обед ему подавали в  комнату,  служившую  ему

гостиной. Он  был  отнюдь  не  любопытен  и  не  стремился  встречаться  с

остальными  членами  семьи.  Он  всегда  любезно  здоровался  с   ними   и

обменивался  несколькими  случайными  фразами,  но  не  более  того.   Все

понимали, что малышке не следует быть на виду, и успешно ее прятали.

   Стариков  и  детей  всегда  связывает  какая-то  необъяснимая  приязнь,

прекрасная и трогательная внутренняя близость. В первый год после переезда

на Лорри-стрит Герхардт украдкой ласково щипал пухлые розовые щечки Весты,

а когда никого не было дома, сажал ее к себе на плечи и катал по комнатам.

Когда она подросла настолько, что начала ходить, именно он терпеливо водил

ее по  комнате,  крепко  обвязав  полотенцем  под  мышками,  пока  она  не

научилась делать по несколько шагов самостоятельно. А когда она стала  уже

такая большая, что могла ходить по-настоящему, он  уговаривал  ее  идти  -

уговаривал украдкой, хмуро и все-таки всегда ласково.  По  прихоти  судьбы

эта  девочка  -  позор  его  семьи,  несмываемое  пятно  с  точки   зрения

общепринятой морали - забрала в свои беспомощные  детские  пальчики  самые

чувствительные струны его души. Он отдавал этому  маленькому  отверженному

созданию  весь  жар  своего  сердца  и  все  свои  надежды.  Девочка  была

единственным лучом света в его замкнутой, безрадостной жизни,  и  Герхардт

рано почувствовал себя ответственным за ее религиозное  воспитание.  Разве

не он настоял, чтобы ребенка окрестили.

   - Скажи; "Отче наш", - часто требовал он, оставаясь с внучкой наедине.

   - Оче нас, - шепелявя, повторяла она.

   - Иже еси на небесах...

   - Иси небесех... - повторяла девочка.

   - Зачем ты учишь ее так рано? - вступалась,  бывало,  миссис  Герхардт,

услыхав, как малышка воюет с неподатливыми звуками.

   - Затем, чтоб она росла христианкой, - решительно отвечал  Герхардт.  -

Она должна знать молитвы. Если она не начнет теперь,  она  никогда  их  не

выучит.

   Миссис Герхардт улыбалась в  ответ.  Многие  религиозные  причуды  мужа

только забавляли ее. В то  же  время  ей  нравилось,  что  он  так  близко

принимает к сердцу воспитание внучки. Если б только он не был порою  таким

суровым, таким несговорчивым. Он мучил и себя и всех окружающих.

   Вновь настала весна, и рано утром, по первому солнышку,  Герхардт  стал

выводить Весту, чтобы погулять.

   - Гулять, - щебетала Веста.

   - Да, гулять, - повторял Герхардт.

   Миссис Герхардт надевала девочке хорошенький капор (Дженни позаботилась

о том, чтобы у ее дочки было вдоволь нарядов), и  они  пускались  в  путь.

Веста неуверенно переваливалась, а Герхардт, очень довольный,  вел  ее  за

руку, едва передвигая ноги, чтобы приспособиться к ее шагу.

   Как-то, когда Весте было четыре года, в  прекрасный  майский  день  они

отправились на прогулку. Природа радовалась весне, распускались  почки  на

деревьях; щебетали птицы, празднуя свое возвращение с  юга;  всякие  мошки

спешили насладиться короткой жизнью. Воробьи чирикали на дороге; малиновки

прыгали в траве; ласточки  вили  гнезда  под  крышами  домов.  Герхардт  с

истинным наслаждением показывал Весте чудеса природы, и она  живо  на  все

откликалась. Все, что она видела и слышала, занимало ее.

   - О-о! - крикнула она, заметив мелькнувшее невысоко красное пятнышко: с

ветки поблизости взлетела малиновка.

   Девочка подняла руку, глаза у нее стали совсем круглые.

   - Да, - сказал Герхардт, такой счастливый, как будто он  и  сам  первый

раз в жизни увидел чудесную птичку. -  Это  малиновка.  Птица.  Малиновка.

Скажи, ма-ли-нов-ка.

   - Ма-и-но-ка, - эхом отозвалась Веста.

   - Да, малиновка - повторил Герхардт. - Она полетела искать  червяка.  А

мы попробуем найти ее гнездо. Я, кажется, видел гнездо  где-то  здесь,  на

дереве.

   Он неторопливо шагал, осматривая ветви деревьев, на одном из которых он

недавно заметил покинутое гнездо.

   - Вот оно! - сказал он наконец, подходя к невысокому, еще не одевшемуся

листвою   деревцу;   в   ветвях   виднелись   остатки   птичьего   жилища,

полуразрушенного зимней непогодой. - Вот иди сюда,  смотри!  -  Он  высоко

поднял внучку и показал ей  комок  сухой  травы.  -  Смотри,  гнездо.  Это

птичкино гнездышко. Смотри!

   - О-ой! - протянула Веста, тоже показывая пальчиком. - О-ой! Нездышко!

   - Да, - подтвердил Герхардт, снова опуская  девочку  на  землю.  -  Это

гнездо птички, ее зовут кра-пив-ник. А теперь  все  из  гнезда  улетели  и

больше не вернутся.

   И они пошли дальше; он показывал внучке новые чудеса, а  она  по-детски

всему изумлялась. Пройдя еще  квартала  два,  Герхардт  медленно  повернул

назад, словно они уже пришли на край света.

   - Нам пора домой, - сказал он.

   Так Веста росла до пяти лет, становясь все милей,  смышленей  и  живее.

Герхардта приводили в восторг ее вопросы и загадки,  которыми  она  сыпала

без счета.

   - Что за девочка! - говорил он жене. - Все-то ей надо знать!  Она  меня

спрашивает: где живет боженька? Что он делает? Есть ли  у  него  скамеечка

для ног? Умора, да и только!

   Он одевал внучку, когда она просыпалась поутру, укладывал ее  спать  по

вечерам, дождавшись, пока она прочтет молитву. Он проводил с нею все  дни,

и она стала самой большой его радостью и утешением. Не будь  Весты,  жизнь

была бы для Герхардта куда более тяжким бременем.

 

 

 

        Глава 27

 

   Все эти три года Лестер был счастлив с Дженни. Хоть  их  связь  и  была

незаконной в глазах церкви и общества, но она давала ему покой и  уют,  он

был очень счастлив, что опыт  удался.  Его  интерес  к  светской  жизни  в

Цинциннати свелся к нулю, и он упорно отмахивался от всяких попыток женить

его. Отцовская фирма была бы для него прекрасным поприщем, на котором  он,

несомненно, выдвинулся бы, если б только мог ею управлять; но он  понимал,

что это  невозможно.  Интересы  Роберта  всегда  становились  ему  поперек

дороги, и касалось ли это их взглядов или их цели,  во  всем  братья  были

теперь еще более далеки друг от друга, чем  когда-либо.  Раза  два  Лестер

подумывал о том,  чтобы  заняться  каким-нибудь  другим  делом  или  войти

компаньоном в другую фирму, производящую экипажи, но  у  него  не  хватало

духу это сделать,  Лестер  получал  пятнадцать  тысяч  в  год  в  качестве

секретаря и казначея отцовской фирмы (брат был вице-президентом), и, кроме

того, пять тысяч давал ему капитал, вложенный в разные ценные  бумаги.  Он

не был таким удачливым и ловким дельцом, как Роберт; кроме этих пяти тысяч

дохода, у него ничего  не  было.  Напротив,  Роберт,  несомненно,  "стоил"

триста или даже четыреста тысяч долларов, не считая своей будущей  доли  в

отцовском  предприятии.  Оба  брата  рассчитывали,  что  наследство  будет

разделено с некоторым преимуществом для  них:  они  получат  по  четвертой

части, а сестры по шестой. Казалось вполне естественным, что  Кейн-старший

именно так и рассудит, поскольку сыновья  фактически  вели  все  дело.  И,

однако, полной уверенности  не  было.  Старик  может  поступить,  как  ему

заблагорассудится. Весьма вероятно, что он будет в высшей степени  добр  и

справедлив. В то же время Роберт явно умеет взять от  жизни  куда  больше.

Итак, что же оставалось делать Лестеру?

   В  жизни  каждого  мыслящего  человека  наступает   время,   когда   он

оглядывается  на  прошлое  и  спрашивает  себя,  чего  же  он  стоит  и  в

умственном, и в нравственном, и в физическом, и в материальном  отношении.

Это происходит тогда, когда  безрассудные  юношеские  порывы  уже  позади,

когда первые самостоятельные шаги и самые энергичные усилия уже сделаны  и

все, к чему стремился и чего достиг, становится в твоих глазах неверным  и

непрочным. И в сознание многих закрадывается иссушающая душу мысль о тщете

бытия - мысль, которую всего лучше выразил Экклезиаст.

   Однако Лестер пытался быть философом. "Не все ли равно, - часто говорил

он себе, - живу я в Белом доме, здесь, у себя, или в  "Грэнд-Пасифик"?  Но

самая постановка вопроса уже говорила  о  том,  что  есть  в  жизни  вещи,

которых ему не удалось  достичь.  Белый  дом  был  символом  блистательной

карьеры крупного общественного деятеля.  Свой  особняк  и  шикарный  отель

олицетворяли то, что далось Лестеру без усилий с его стороны.

   И вот - это было примерно в то  время,  когда  умерла  мать  Дженни,  -

Лестер решил попытаться как-то упрочить  свое  положение.  Он  покончит  с

бездельем, - эти бесконечные разъезды с  Дженни  отнимают  у  него  немало

времени. Он найдет, куда вложить свои деньги.  Если  брат  может  находить

какие-то  дополнительные  источники  дохода,  значит,  может  и  он.  Пора

утвердиться  в  своем  праве,  укрепить   свой   авторитет   в   отцовском

предприятии. Он не позволит Роберту понемногу все  прибрать  к  рукам.  Не

придется ли пожертвовать Дженни? - и это тоже приходило ему на ум.  У  нее

нет никаких прав на него. Она не может протестовать. Но  почему-то  Лестер

не представлял  себе,  как  он  мог  бы  это  сделать.  Это  и  жестоко  и

бессмысленно; а главное (хоть ему и неприятно было признаться в этом  даже

себе), это лишило бы его многих удобств. Она ему нравилась,  он,  пожалуй,

даже любил ее - по-своему, эгоистически. Он плохо  представлял  себе,  как

это он ее бросит.

   В это самое время у него вышли серьезные разногласия с  братом.  Роберт

хотел порвать со старой и почтенной нью-йоркской фабрикой красок,  которая

специально обслуживала фирму Кейн, и завязать отношения с одним  концерном

в Чикаго, - это было молодое предприятие с большим будущим. Лестер  хорошо

знал  представителей  нью-йоркской  компании,  знал,  что  на  них   можно

положиться, что их связывают с фирмой Кейн давние и дружеские отношения, и

потому  воспротивился  предложению  Роберта.  Отец   сначала   как   будто

соглашался с Лестером. Но  Роберт  излагал  свои  доводы  с  присущей  ему

холодной логикой, упорно глядя брату в лицо жесткими голубыми глазами.

   - Мы не можем вечно держаться старых друзей только потому, что отец вел

с ними дела, или потому, что ты им симпатизируешь, - сказал  он.  -  Нужны

перемены.  Дело  необходимо  укрепить;  нам  предстоит  выдержать  сильную

конкуренцию.

   - Пусть решает отец, - сказал наконец Лестер. - Меня это мало  трогает.

Так ли, этак ли, мне все равно. Ты говоришь, что в итоге  фирма  от  этого

выиграет. Я доказывал как раз обратное.

   - Я склонен думать, что прав Роберт, - спокойно сказал Арчибалд Кейн. -

До сих пор почти все, что он предлагал, оправдывало себя.

   Кровь бросилась в лицо Лестеру.

   - Что ж, не будем больше  об  этом  говорить,  -  сказал  он  и  тотчас

поднялся и вышел из конторы.

   Это поражение, постигшее его как раз в то время, когда он решил взяться

за ум, было для Лестера  большим  ударом.  Случай  был  пустячный,  но  он

оказался в некотором роде последней каплей, а еще досадней было  замечание

отца о проницательности Роберта в делах. Лестер стал спрашивать  себя,  не

отдаст ли отец предпочтения Роберту при разделе наследства. Может быть, он

что-нибудь прослышал о его связи с Дженни?  Или  сердится  на  его  долгие

отлучки,  считая,  что  они  идут  в  ущерб  делу?  Лестер  полагал,   что

несправедливо было  бы  обвинить  его  в  недостатке  способностей  или  в

невнимании к интересам фирмы. Он хорошо исполняет свои обязанности.  Он  и

сейчас  изучает  все  предложения,  которые  получает   фирма,   тщательно

знакомится с контрактами, остается надежным советчиком отца и  матери,  но

его упорно оттирают. Чем это кончится? Он много думал над этим, но так  ни

к чему и не пришел.

   В том же году, немного позже, Роберт выдвинул план реорганизации  всего

управления   предприятием.   Он   предложил   построить   в   Чикаго,   на

Мичиган-авеню, огромный выставочный зал и склад и перебросить  туда  часть

готовой  продукции.  Чикаго  -  более  крупный  центр,   чем   Цинциннати.

Покупателям с Запада и провинциальным торговцам  удобнее  приезжать  туда,

чтобы вести дела с Кейнами. Это будет  прекрасной  рекламой,  великолепным

доказательством прочности и процветания фирмы. Кейн-отец и Лестер сразу же

одобрили этот проект. Оба вполне оценили его достоинства. Роберт предложил

Лестеру заняться постройкой нового здания. Пожалуй, было бы разумно, чтобы

он проводил часть времени в Чикаго.

   Идея брата пришлась Лестеру  по  душе,  хоть  он  и  понимал,  что  ему

предлагают почти совсем расстаться с Цинциннати. Это почетно для него, это

знак, что он играет видную роль в делах фирмы. Притом он сможет поселиться

в Чикаго и взять Дженни к себе. Теперь без труда можно осуществить прежний

план - снять квартиру для себя и для нее.  И  он  поддержал  Роберта.  Тот

улыбнулся.

   - Я уверен, что это будет на пользу фирме, - сказал он.

   Так как строительные работы должны были вскоре начаться,  Лестер  решил

переехать в Чикаго немедленно. Он вызвал  Дженни,  и  они  вместе  выбрали

квартиру на Северной стороне; дом  стоял  на  тихой  улице  неподалеку  от

озера, квартира была очень удобная, и Лестер обставил ее по своему  вкусу.

Он рассчитывал, что,  живя  в  Чикаго,  будет  слыть  холостяком.  Ему  не

придется приглашать друзей к себе. Он всегда сможет встретиться с  ними  в

конторе, в клубе или отеле. На его взгляд,  все  устраивалось  как  нельзя

лучше.

   Естественно, что с отъездом Дженни из Кливленда жизнь Герхардтов  круто

изменилась. Как видно, семья окончательно  распадалась,  но  сам  Герхардт

относился к этому философски. Он уже старик, ему все равно, где  ни  жить.

Басс, Марта и Джордж уже стали на ноги. Вероника и  Уильям  еще  учатся  в

школе, но можно будет как-нибудь устроить, чтобы они жили и столовались  у

соседей, Герхардта  и  Дженни  серьезно  заботило  только  одно  -  Веста.

Герхардт, естественно, подумал, что Дженни возьмет дочку с собой. Может ли

мать поступить иначе.

   - Ты рассказала ему про Весту? - спросил он,  когда  был  уже  назначен

день отъезда Дженни.

   - Нет, но скоро расскажу, - успокоила она его.

   - От тебя только и слышишь "скоро" да "скоро", - проворчал Герхардт.

   Он покачал головой. Слезы душили его.

   - Плохо дело, - продолжал он, помолчав. - Это великий грех. Боюсь,  что

бог тебя покарает. За ребенком нужен уход. Не будь я так стар,  я  оставил

бы девочку у себя. Теперь уже некому смотреть за ней как полагается,  -  и

он опять покачал головой.

   - Я знаю, - тихо сказала Дженни. - Я все это устрою. Скоро я заберу  ее

к себе. Ты же знаешь, что я ее не брошу.

   - Но как же с именем? -  сказал  Герхардт.  -  Девочке  нужно  имя.  На

будущий год она пойдет в школу. Люди захотят  знать,  кто  она  такая.  Не

может же вечно так продолжаться.

   Дженни и сама  хорошо  это  понимала.  Она  до  безумия  любила  дочку.

Постоянные разлуки и необходимость скрывать даже самое существование Весты

были тяжким крестом для Дженни, Это  было  несправедливо  по  отношению  к

ребенку, но Дженни не  видела  возможности  поступить  иначе.  Она  хорошо

одевала Весту, у девочки было всего вдоволь. Во всяком случае она ни в чем

не нуждалась. Дженни надеялась дать ей хорошее образование.  Ах,  если  бы

она с самого начала сказала Лестеру правду! Теперь, пожалуй,  уже  слишком

поздно; и все-таки Дженни чувствовала, что тогда она  поступила  так,  как

было лучше. Наконец она решила подыскать  в  Чикаго  какую-нибудь  хорошую

женщину или семью, которая  стала  бы  за  плату  заботиться  о  Весте.  В

шведском квартале к западу от Ла-Саль-стрит  она  нашла  пожилую  женщину,

которая показалась ей воплощением всех добродетелей, - опрятную, скромную,

честную, Женщина эта была вдова, работала поденно и с радостью согласилась

оставить эту работу и отдавать все свое время Весте.  Дженни  решила,  что

девочка начнет ходить в детский сад, как только удастся найти  подходящий.

У нее будет много игрушек, хороший уход.  Миссис  Олсен  непременно  будет

сообщать Дженни о всяком, даже самом  легком  нездоровье  ребенка.  Дженни

собиралась навещать Весту каждый день и думала, что изредка, когда  Лестер

будет уезжать из Чикаго, она станет брать дочку  к  себе.  Жила  же  Веста

раньше с ними в Кливленде, а Лестер об этом и не подозревал.

   Договорившись с миссис Олсен,  Дженни  при  первом  же  удобном  случае

поехала в Кливленд за  Вестой.  Герхардт,  в  горестном  ожидании  близкой

разлуки, был полон тревоги о будущем внучки.

   - Она должна вырасти прекрасной девочкой, - сказал он  Дженни.  -  Надо

дать ей хорошее образование, ведь она такая умница.

   Он сказал еще, что следовало бы отдать Весту  в  лютеранскую  церковную

школу, но Дженни была не так уж в этом уверена. Время и общение с Лестером

привели ее к мысли, что обычная  начальная  школа  лучше  любого  частного

заведения. Не то, чтобы Дженни была против церкви, но она уже не  считала,

что учением церкви можно руководствоваться во всех  случаях  жизни.  Да  и

почему бы ей думать иначе?

   На другой же  день  Дженни  должна  была  вернуться  в  Чикаго.  Веста,

сгоравшая от нетерпения, была уже готова в дорогу. Пока Дженни одевала ее,

Герхардт бродил  по  дому  как  неприкаянный;  теперь,  когда  пробил  час

разлуки, он изо всех сил старался сохранить самообладание. Он  видел,  что

пятилетняя девчурка совершенно не понимает, каково ему. Она была  бездумно

счастлива и без умолку болтала про то, как они  поедут  на  лошадке  и  на

поезде.

   - Будь умницей, - сказал Герхардт, поднимая ее и целуя.  -  Смотри,  не

забывай учить катехизис и молиться. И ты будешь  помнить  своего  дедушку,

правда?

   Он хотел еще что-то прибавить, но голос изменил ему.

   Дженни, у которой сердце разрывалось при виде его  горя,  старалась  не

выдавать волнения.

   - Ну, вот... - сказала она. - Если б я знала, что  ты  будешь  так  это

переживать...

   Она не договорила.

   - Поезжайте, - мужественно сказал  Герхардт.  -  Поезжайте.  Так  будет

лучше.

   Он молча проводил их взглядом. Потом пошел в свой  любимый  угол  -  на

кухню, остановился там и застыл, глядя в пол невидящими глазами.  Один  за

другим они покинули его - жена, Басс,  Марта,  Дженни,  Веста.  По  старой

привычке он крепко стиснул руки и долго стоял, качая головой.

   - Вот оно как! - твердил он. - Вот оно как. Все меня покинули. Вся  моя

жизнь пошла прахом.

 

 

 

        Глава 28

 

   За те три года, что Лестер и Дженни прожили  вместе,  их  привязанность

друг к другу и взаимное понимание выросли и окрепли. Лестер  на  свой  лад

действительно любил ее. Это сильное, самоуверенное, не знающее сомнений  и

колебаний чувство,  основанное  на  естественном  и  неодолимом  влечении,

приближалось к подлинному духовному  сродству.  Нежная  покорность,  столь

свойственная Дженни,  влекла  и  удерживала  Лестера.  Дженни  была  такая

преданная, добрая, бесконечно женственная. Лестер  привык  ей  верить,  во

многом полагался на нее, и с годами его чувство становилось все глубже.

   А Дженни искренне, глубоко, преданно полюбила этого человека.  Вначале,

когда он, как вихрь, ворвался в ее жизнь,  внес  смятение  в  ее  душу  и,

воспользовался ее горькой нуждой, как  цепью,  приковал  ее  к  себе,  она

немного сомневалась  в  нем,  немного  боялась  его,  хотя  он  всегда  ей

нравился. Но, проведя подле него  все  эти  годы,  узнав  его  лучше,  она

постепенно его полюбила. Он такой сильный, красивый, у него такой чудесный

голос. Его взгляды на все, его мнения всегда так  вески.  Его  излюбленный

девиз: "Шагай напролом, не оглядывайся", -  поразил  ее  воображение.  Как

видно, ему ничто не страшно - ни люди, ни бог, ни дьявол. Нередко, взяв ее

смуглыми пальцами за подбородок, он смотрел ей в глаза.

   - Ты прелесть, что и  говорить,  вот  бы  только  смелости  и  дерзости

побольше. Этого тебе явно не хватает.

   И Дженни отвечала ему безмолвным нежным взглядом.

   - Ну, ничего, - добавлял Лестер, - зато у тебя есть другие достоинства,

- и целовал ее.

   Его очень трогало, что Дженни  так  наивно  старается  скрывать  всякие

пробелы в  своем  воспитании  и  образовании.  Она  недостаточно  грамотно

писала; и вот однажды он нашел лист бумаги, - на  нем  рукой  Дженни  были

выписаны трудные слова, которые Лестер часто употреблял в разговоре, и  их

значения. Он улыбнулся и еще больше полюбил ее за это.  В  другой  раз,  в

"Южном отеле" в Сент-Луисе, она сделала вид, будто ей не хочется есть,  из

страха, что  ее  манеры  недостаточно  хороши  и  обедающие  за  соседними

столиками могут это заметить. Она не  всегда  была  уверена,  что  возьмет

именно ту вилку и тот нож, какие полагается, и непривычные  на  вид  блюда

приводили ее в смущение: как надо есть артишоки? А спаржу?

   - Почему ты ничего не ешь? - весело спросил Лестер. - Ведь ты голодная?

   - Не очень.

   - Наверное, голодная. Послушай, Дженни, я  знаю,  в  чем  дело.  Но  ты

напрасно беспокоишься. У тебя прекрасные манеры. Иначе я не повел бы  тебя

сюда. И у тебя верное чутье. Не смущайся. Если ты что-нибудь  сделаешь  не

так, я тут же подскажу.

   Его карие глаза блеснули весело и ласково.

   Дженни ответила благодарной улыбкой.

   - Мне и правда иногда бывает немножко не по себе, - призналась она.

   - Не надо, - сказал он. - Все в порядке.  Не  беспокойся.  Я  тебе  все

покажу.

   Так он и делал.

   Постепенно Дженни научилась разбираться в светских правилах и  обычаях.

У Герхардтов никогда не было ничего, кроме самого необходимого.  Теперь  у

нее было все, чего только можно пожелать: чемоданы,  наряды,  всевозможные

мелочи туалета, все, из чего создается истинный комфорт, и,  хотя  это  ей

нравилось, она не утратила присущего  ей  чувства  меры  и  умения  здраво

судить обо всем. В ней не было ни капли тщеславия, она только  радовалась,

что судьба ей улыбнулась. Она так благодарна Лестеру за все, что он сделал

и делает для нее. Если б только удержать его - навсегда!

   Устроив Весту у  миссис  Олсен,  Дженни  погрузилась  в  свои  домашние

хлопоты. Лестер, занятый бесчисленными делами, то приезжал, то уезжал.  Он

снимал номер-люкс в "Грэнд-Пасифик" - лучшем отеле Чикаго; предполагалось,

что здесь-то он и живет. В "Юнион-клубе"  он  завтракал  и  встречался  по

вечерам  с  друзьями  и  деловыми  знакомыми.  Одним  из   первых   оценив

достоинства телефона, он установил аппарат на квартире и в любое время мог

говорить с Дженни. Дома он ночевал два-три раза  в  неделю,  иногда  чаще.

Сперва он настаивал, чтобы  Дженни  предоставила  хозяйство  служанке,  но

потом согласился,  что  разумнее  договориться  с  какой-нибудь  девушкой,

которая будет только приходить и выполнять  самую  черную  работу.  Дженни

нравилось хозяйничать самой, недаром она всегда отличалась  трудолюбием  и

аккуратностью.

   Лестер любил завтракать точно в восемь  утра.  Он  привык,  чтобы  обед

подавался ровно в семь. Ему нравилось серебро, хрусталь, китайский фарфор,

всякие предметы роскоши. Его  одежда  и  чемоданы  хранились  на  квартире

Дженни.

   Первые месяцы все шло гладко. Изредка Лестер водил Дженни  в  театр  и,

если ему случалось встретить кого-либо из знакомых, всегда представлял  ее

как мисс Герхардт. Если они останавливались где-нибудь в отеле  под  видом

мужа и жены, он называл  портье  вымышленную  фамилию;  если  же  не  было

опасности, что их узнают, он преспокойно ставил в  книге  для  проезжающих

свое настоящее имя. И пока что все сходило с рук.

   Дженни все время боялась одного: как бы Лестер не открыл ее обман и  не

узнал про Весту; кроме того, она тревожилась об отце и о  доме.  Из  писем

Вероники можно было понять, что они  с  Уильямом  собираются  переехать  к

Марте, которая теперь жила в меблированных комнатах там же,  в  Кливленде.

Дженни беспокоило, что отец один. Ей было до боли жаль его; став  калекой,

он годился разве что в ночные сторожа,  и  Дженни  с  ужасом  представляла

себе, как он будет жить совсем один. Не переехать ли ему сюда, к  ней?  Но

Дженни знала, что сейчас он на это не согласится. Да и захочет ли  Лестер,

чтобы Герхардт жил с ними? Она не была в этом уверена.  К  тому  же,  если

отец приедет, неминуемо надо будет рассказать Лестеру  о  Весте.  Все  это

очень мучило Дженни.

   Да, с Вестой было не так-то просто. Чувствуя  себя  глубоко  виноватой,

Дженни особенно остро переживала все, что касалось  дочери.  Она  всячески

старалась искупить великую несправедливость, в которой была повинна  перед

своим ребенком, ибо этот самый большой свой  долг  она  была  не  в  силах

исполнить. Каждый день она  бывала  у  миссис  Олсен,  приносила  игрушки,

сласти - словом, все, что, как ей казалось, могло позабавить и  обрадовать

ребенка. Она любила подолгу сидеть с Вестой, рассказывать  ей  про  фей  и

великанов, и девочка жадно слушала  ее  сказки.  Наконец  Дженни  до  того

осмелела,  что  однажды,  когда  Лестер  поехал  в  Цинциннати   навестить

родителей, привела девочку к себе и потом стала брать ее домой всякий раз,

как он уезжал из города. Время шло,  Дженни  изучила  привычки  Лестера  и

понемногу становилась все более дерзкой, - хотя едва  ли  слово  "дерзкая"

применимо к Дженни. Она стала храброй, как может быть храбрым мышонок; она

осмеливалась брать к себе Весту, даже когда Лестер  был  в  отлучке  всего

два-три дня. И даже оставляла у себя кое-какие игрушки, чтобы  Весте  было

чем заняться.

   За те немногие дни, что дочурка провела у нее, Дженни с особенной силой

почувствовала, какое это было бы счастье, если бы она была законной  женой

и матерью. Веста оказалась на  редкость  наблюдательным  ребенком.  Своими

невинными детскими вопросами она то и дело бередила  незаживающую  рану  в

сердце Дженни.

   - А можно мне всегда жить с тобой? - спрашивала она чаще всего.

   Дженни отвечала, что пока нельзя, но  очень  скоро,  как  только  можно

будет, она возьмет свою девочку к себе насовсем.

   - А когда это будет? - спрашивала Веста.

   - Не знаю точно, моя маленькая. Теперь уже скоро.  Ты  уж  потерпи  еще

немножко. А разве тебе не нравится у миссис Олсен?

   - Нравится, - отвечала Веста, - только у нее ничего нет  хорошего.  Все

старое.

   У Дженни сжималось сердце, она вела  Весту  в  магазин  и  накупала  ей

игрушек.

   Лестер, разумеется, ни о чем не подозревал. Он почти  не  замечал,  что

происходит в доме. Он занимался  делами,  развлекался,  твердо  веря,  что

Дженни вполне откровенна с ним и до глубины души ему  преданна,  и  ему  в

голову не приходило, что она может что-нибудь от него утаить. Однажды  ему

нездоровилось, он среди дня вернулся домой и, не застав Дженни, прождал ее

с двух до пяти. Он был раздосадован и поворчал, когда она пришла,  но  его

недовольство было ничто по сравнению с изумлением и испугом Дженни,  когда

она увидела, что он дома.  Она  вся  побелела  при  мысли,  что  он  может

что-нибудь заподозрить, и постаралась объяснить свое отсутствие как  можно

правдоподобнее. Она была у прачки, потом ходила  по  магазинам  и  поэтому

задержалась. У нее и в мыслях не было, что он дома. И ей так жаль, что она

не могла поухаживать за ним. В тот раз  Дженни  поняла,  что  рискует  все

погубить.

   Прошло еще три недели, и Лестер снова поехал на неделю в Цинциннати,  а

Дженни опять взяла Весту к себе;  четыре  дня  мать  и  дочь  были  вполне

счастливы вдвоем.

   Все было бы  очень  хорошо,  не  допусти  Дженни  одной  оплошности,  о

последствиях которой ей пришлось горько пожалеть. В  гостиной  за  широким

кожаным диваном, на  котором  часто  отдыхал  с  сигарой  Лестер,  остался

позабытый игрушечный барашек.  На  шее  у  него  висел  на  голубой  ленте

маленький бубенчик, позвякивавший при малейшем движении.  Весте  почему-то

вздумалось забросить  игрушку  за  диван,  а  Дженни  этого  не  заметила.

Проводив Весту, она собрала все ее вещи, но так и не хватилась барашка,  и

он все еще стоял там, заглядевшись  глазами-пуговками  на  солнечные  луга

страны игрушек, когда вернулся Лестер.

   В тот вечер он лежал с газетой, мирно покуривая и  нечаянно  уронил  за

диван горящую сигару. Опасаясь, как бы от нее  что-нибудь  не  загорелось,

Лестер наклонился и  заглянул  под  диван,  но  не  увидел  ее;  тогда  он

поднялся, отодвинул диван и вдруг заметил барашка, стоявшего на том  самом

месте, куда его кинула Веста. Лестер поднял игрушку и повертел ее в руках,

не понимая, как она сюда попала.

   "Откуда  тут  взяться  барашку?  Наверное,  его  затащил   какой-нибудь

соседский ребенок, с которым Дженни свела знакомство, - подумал Лестер.  -

Надо ее немножко подразнить".

   Собираясь от души посмеяться, он взял барашка, вошел  в  столовую,  где

хлопотала у буфета Дженни, и провозгласил с комической торжественностью:

   - Откуда сие?

   Дженни, не подозревавшая о  существовании  такой  улики,  обернулась  и

мгновенно вообразила, что Лестер обо всем узнал и сейчас  обрушит  на  нее

свой справедливый гнев. Она вся вспыхнула, потом смертельно побледнела.

   - Это... я... я купила... это игрушка, - заикаясь, выговорила она.

   - Вижу, что игрушка, -  весело  сказал  Лестер;  он  заметил  виноватую

растерянность Дженни, но не придал этому значения. - Бедняга,  скучно  ему

пастись в одиночестве.

   И Лестер потрогал бубенчик на шее у барашка; бубенчик тихонько звякнул,

и Лестер снова поднял глаза на Дженни, которая  стояла  перед  ним,  не  в

силах вымолвить ни слова. По добродушному виду Лестера она поняла, что  он

ничего не подозревает, но никак не могла прийти в себя.

   - Что с тобой? - спросил Лестер.

   - Ничего, - ответила она.

   - У тебя такое лицо, как будто этот барашек тебя ужасно испугал.

   - Просто я забыла его убрать, - невольно вырвалось у Дженни.

   - У него довольно потрепанный вид, - прибавил Лестер уже не так шутливо

и затем, видя, что разговор  неприятен  Дженни,  прекратил  его.  Никакого

развлечения не вышло из этого барашка.

   Лестер  вернулся  в  гостиную,  прилег  на  диван  и   задумался.   Что

взволновало Дженни? Почему она так побледнела при виде игрушки? Ведь если,

оставаясь одна, она  приводит  к  себе  какого-нибудь  соседского  малыша,

играет с ним, забавляет его, в этом, конечно же,  нет  ничего  плохого.  С

чего бы ей так волноваться? Он мысленно перебрал все это, но ни к чему  не

пришел.

   О барашке больше не упоминалось ни  словом.  Быть  может,  со  временем

Лестер совсем забыл бы об этом случае, если бы ничто больше  не  пробудило

его подозрений, но, видно, беда никогда не приходит одна.

   Как-то вечером,  когда  Лестер  замешкался  и  собрался  уходить  позже

обычного, у дверей позвонили; Дженни возилась на кухне, и Лестер сам пошел

открывать. Он увидел немолодую женщину, которая  с  тревожным  недоумением

посмотрела на него и на  ломаном  английском  языке  спросила,  нельзя  ли

видеть хозяйку.

   - Подождите минуту, - сказал Лестер и, выйдя в коридор, позвал Дженни.

   Еще с порога узнав посетительницу, Дженни поспешно вышла в  прихожую  и

затворила за собою дверь. Это сразу показалось Лестеру подозрительным.  Он

нахмурился и решил выяснить, в чем дело. Через минуту в комнату  вернулась

Дженни. Она была бледна, как полотно, дрожащие пальцы  словно  искали,  за

что бы ухватиться.

   - Что случилось? - спросил  Лестер;  он  был  раздражен,  и  голос  его

прозвучал довольно резко.

   Дженни не сразу нашла в себе силы ответить.

   - Мне нужно ненадолго уйти, - сказала она наконец.

   - Ну что ж, иди, - неохотно согласился он. - Но разве ты не можешь  мне

сказать, что случилось? Куда ты идешь?

   - Я... я... - запинаясь, начала Дженни. - У меня есть...

   - Ну? - хмуро спросил Лестер.

   - У меня есть одно дело, - докончила Дженни. -  Мне...  мне  надо  идти

сейчас  же.  Когда  я  вернусь,  я  тебе  все  расскажу,  Лестер.  Только,

пожалуйста, сейчас ни о чем не спрашивай.

   Она  смотрела  на  него,  словно  не  видя;   тревога,   озабоченность,

нетерпеливое желание скорее уйти ясно читались на ее лице. Лестер, никогда

еще не видевший ее  такой  сосредоточенной  и  упорной,  был  и  тронут  и

раздосадован.

   - Ладно, - сказал он, - но чего ради ты делаешь из этого тайну?  Почему

не сказать прямо, что с тобой случилось? Зачем надо шептаться за  дверями?

Куда ты идешь?

   Он замолчал и сам вдруг удивился своей резкости; а  Дженни,  выведенная

из равновесия  и  известием,  которое  ей  только  что  принесли,  и  этим

неожиданным выговором, вдруг ощутила прилив небывалой решимости.

   - Я тебе все скажу, Лестер, все! - воскликнула она. - Только не сейчас.

У меня нет ни минуты.  Я  все  расскажу,  когда  вернусь.  Пожалуйста,  не

задерживай меня.

   Она бросилась в соседнюю комнату, чтобы одеться. Лестер, еще  и  сейчас

не понимавший толком, что все это может означать, упрямо пошел за нею.

   - Послушай, - грубо крикнул он, - что за глупости! В чем дело?  Я  хочу

знать?

   Он стоял в дверях - воплощенная воинственность  и  решимость,  мужчина,

привыкший, чтобы ему подчинялись. Дженни, доведенная до отчаяния,  наконец

не выдержала.

   - Моя девочка умирает, Лестер! - воскликнула она. - Я  сейчас  не  могу

разговаривать. Пожалуйста, не задерживай меня. Я тебе все  объясню,  когда

вернусь.

   - Твоя девочка?! - повторил ошеломленный Лестер. - Что за черт,  о  чем

ты говоришь?

   - Я не виновата, - ответила она. - Я боялась...  мне  давно  надо  было

тебе сказать. Я и хотела сказать, но только... только... ох, отпусти  меня

скорее! Когда я вернусь, я тебе все расскажу!

   Лестер в изумлении посмотрел на нее, потом шагнул в сторону,  давая  ей

дорогу; сейчас он больше не хотел ничего от нее добиваться.

   - Хорошо, иди, - сказал он негромко. - Может быть, проводить тебя?

   - Нет, - ответила Дженни. - Меня ждут, я пойду не одна.

   Она выбежала из комнаты, а Лестер остался в раздумье.  Неужели  это  та

самая женщина, которую, как ему казалось, он так хорошо знал? Выходит, она

все эти годы  обманывала  его!  И  это  Дженни!  Воплощенная  искренность!

Простая душа!

   - Ах, черт меня побери! - пробормотал он, и у него перехватило горло.

 

 

 

        Глава 29

 

   Причиной всего этого  переполоха  оказалась  одна  из  обычных  детских

болезней, наступления и исхода которых никто не мог бы предсказать даже за

два часа. В этот день у Весты вдруг открылась сильная ангина, и  состояние

девочки  ухудшалось  с  такой  быстротой,  что  старая   шведка   отчаянно

перепугалась и  попросила  соседку  сейчас  же  сходить  за  миссис  Кейн.

Соседка, думая лишь о том, чтобы поскорее привести Дженни, без предисловий

объявила ей, что Веста очень больна и  надо  спешить.  Потрясенная  Дженни

решила, что девочка умирает, и, как мы видели, в порыве ужаса  и  отчаяния

осмелилась сказать Лестеру правду. Она почти  бежала  по  улице,  терзаясь

бесчисленными опасениями, с одной только мыслью; поспеть вовремя,  увидеть

свою девочку, прежде чем смерть унесет ее. Что, если уже поздно? Что, если

Весты уже нет в живых? Дженни невольно  все  ускоряла  шаг,  огни  уличных

фонарей возникали перед нею и вновь  расплывались  во  тьме;  она  уже  не

помнила жестких слов  Лестера,  не  боялась,  что  он  выгонит  ее  и  она

останется в огромном городе совсем одна, с ребенком на руках, - она забыла

обо всем, кроме одного: ее Веста тяжело больна, может быть, умирает, и это

она виновата, что они не вместе; быть может, если бы она сама смотрела  за

своей дочерью, девочка теперь была бы здорова.

   "Только бы успеть! - твердила она про себя и, в порыве горя теряя,  как

все матери, способность рассуждать, упрекала себя; - Я должна была  знать,

что бог покарает меня за мой грех. Я должна была, должна была знать..."

   Она распахнула знакомую калитку, бегом бросилась по дорожке  к  дому  и

ворвалась в комнату, где лежала Веста - бледная, тихая, ослабевшая; однако

ей было уже гораздо лучше. Тут же были какие-то соседки и немолодой  врач;

все они с любопытством посмотрели на Дженни, которая  упала  на  колени  у

изголовья постели и стала что-то говорить девочке.

   И вот Дженни приняла окончательное решение. Она  виновата  перед  своей

дочкой, тяжело виновата, но теперь она  постарается  искупить  свою  вину.

Лестер ей очень дорог, но она больше не станет  его  обманывать,  и  пусть

даже он бросит ее (при этой  мысли  сердце  Дженни  больно  сжалось),  она

все-таки поступит, как надо. Веста больше не должна быть  отверженной.  Ее

место с матерью. Дом Дженни должен быть домом Весты.

   Сидя у постели девочки в скромном домике старой шведки, Дженни  поняла,

как бесплодна была ее ложь: сколько тревоги и мук было из-за этого в  доме

родителей, как она страдала и боялась все время,  пока  жила  с  Лестером,

какую пытку перенесла сегодня вечером, а для чего? Все равно правда  вышла

наружу. Дженни сидела, погруженная в невеселые думы, гадая, что ее ждет, а

тем временем Веста постепенно затихла и уснула крепким, здоровым сном.

 

 

   Когда Лестер немного опомнился после ошеломляющего открытия, ему пришли

на ум вполне естественные вопросы; сколько лет девочке? Кто ее  отец?  Как

ребенок оказался в Чикаго  и  кто  о  нем  заботится?  Лестер  мог  только

задавать себе эти вопросы, но не находил ответа; ведь он ничего не знал.

   Странное дело, среди этих мыслей ему вдруг припомнилась первая  встреча

с Дженни в доме миссис Брейсбридж. Почему его тогда так  потянуло  к  ней?

Что так быстро, чуть ли не с первого взгляда подсказало ему, что он сумеет

добиться своего? Что он почувствовал в ней -  нравственную  распущенность,

неустойчивость, слабость? Во всей этой печальной истории не  обошлось  без

хитрости, без искусного притворства, и ведь, обманывая его, который так ей

доверял, Дженни не просто обманывала - она оказалась неблагодарной.

   Надо сказать, что Лестер презирал и ненавидел  неблагодарность,  считал

ее самой гнусной и отвратительной чертой, присущей  натурам  низменным,  и

был неприятно поражен, открыв это качество в  Дженни.  Правда,  прежде  он

никогда не замечал за ней этого, как раз наоборот, - однако теперь  воочию

убедился в ее неблагодарности и был глубоко возмущен. Как  смела  она  так

его оскорбить? Его, который, можно сказать, сделал ее человеком и возвысил

до себя?

   Лестер поднялся, отодвинул кресло и медленно зашагал в тишине из угла в

угол. То, что произошло, слишком серьезно, и теперь нужно принять верное и

твердое решение. Дженни преступна, и он вправе ее осудить. Она виновата  в

том, что с самого начала скрыла от него правду и вдвойне виновата, что все

время продолжала его обманывать. Наконец ему  пришло  в  голову,  что  она

делила свою любовь между ним и ребенком, - ни один мужчина в его положении

не мог бы спокойно с этим примириться. Лестера передернуло от этой  мысли,

он засунул руки в карманы и продолжал шагать по комнате.

   Как мог человек с характером Лестера считать себя  оскорбленным  только

потому, что Дженни скрыла существование ребенка, появившегося  на  свет  в

результате точно такого же проступка, какой она  совершила  позже  уступив

ему, Лестеру? Это пример тех необъяснимых заблуждений и  ошибок,  которых,

как видно, не способен избежать человеческий ум - суровый страж  и  судья,

когда дело  идет  о  чести  других  людей.  Забывая  о  своем  собственном

поведении (мужчины редко  принимают  его  в  расчет),  Лестер  верил,  что

женщина должна единственному любимому человеку раскрывать всю свою душу, и

его очень огорчило, что Дженни поступила иначе. Однажды он пытался  узнать

подробности ее прошлого. Она тогда умоляла не расспрашивать. Вот когда  ей

следовало бы сказать о ребенке. А теперь... Лестер покачал головой.

   Первым его побуждением, когда он все обдумал, было  уйти  и  больше  не

видеть Дженни. Однако хотелось узнать, чем кончилось дело. Все же он надел

пальто и шляпу и вышел из дому; захотелось выпить, и он зашел в первый  же

приличный бар; потом поехал в клуб; там он бродил из  комнаты  в  комнату,

встретил кое-кого из знакомых, поболтал с ними. Беспокойство и  досада  не

оставляли его;  наконец,  потратив  три  часа  на  размышления,