Глава  31    ( Книга 3 )                                        

 

   Между тем здоровье Эйсы  поправлялось  плохо,  и  прошло  целых  четыре

месяца, прежде чем он окреп настолько, что мог хотя бы сидеть на  постели,

и миссис Грифитс получила возможность вновь подумать о своих выступлениях.

Но за это время интерес публики к ней и к судьбе ее сына значительно упал.

В  Денвере  не  нашлось  газеты,  которая  сочла  бы  для  себя   выгодным

финансировать  ее  поездку.  Что  же  касается  жителей  того  края,   где

совершилось преступление, они, правда, еще достаточно хорошо  помнили  все

дело и к самой миссис Грифитс относились с  сочувствием,  но  на  сына  ее

почти все смотрели как на преступника, получившего по заслугам, и  поэтому

считали, что апелляцию вообще незачем подавать, а если она  будет  подана,

то решение  должно  быть  отрицательным.  Уж  эти  преступники  со  своими

бесконечными апелляциями!

   А в обиталище Клайда казнь следовала за казнью, но  каждый  раз  он,  к

ужасу своему, убеждался, что к таким вещам не привыкают. Был казнен батрак

Маурер за убийство хозяина, полицейский Райордан за  убийство  жены,  -  и

каким бравым воякой он казался всего за минуту до смерти! В том же  месяце

настала очередь китайца, у которого почему-то все это особенно  затянулось

(пошел он на смерть, никому ничего не сказав на  прощанье,  хотя  известно

было, что несколько слов по-английски  он  знает).  А  следующим  оказался

Лэрри Донэхью, солдат экспедиционной армии; этот храбро крикнул перед тем,

как дверь за ним закрылась:

   - Прощайте, ребята! Желаю счастья!

   А затем... о, это было самое  ужасное,  самое  тяжелое  для  Клайда,  -

казалось даже, что после этого у него не хватит сил  тянуть  дальше  лямку

тягостного тюремного существования, - настал черед Миллера  Николсона.  За

эти пять месяцев  они  так  привыкли  гулять  вместе,  беседовать,  иногда

переговариваться, сидя в своих камерах, и Николсон  советовал  ему,  какие

книги читать, и дал одно очень ценное указание на случай пересмотра дела и

вторичного суда, а именно: всеми способами протестовать против  публичного

оглашения писем Роберты на  том  основании,  что  сила  их  эмоционального

воздействия   на   любой   состав   присяжных   препятствует   трезвой   и

беспристрастной оценке фактов, о которых в них идет  речь,  и  добиваться,

чтобы вместо оглашения их полностью были сделаны  выборки  по  существу  и

только эти выборки представлены присяжным на рассмотрение.

   -  Если  вашим  адвокатам   удастся   убедить   апелляционный   суд   в

справедливости такого требования, можете считать свое дело выигранным.

   Клайд тотчас же потребовал свидания  с  Джефсоном  и  передал  ему  это

соображение, которое Джефсон признал совершенно разумным и сказал, что они

с Белнепом непременно используют его, составляя апелляционную жалобу.

   Но однажды тюремщик,  запирая  Клайда  после  возвращения  с  прогулки,

мотнул головой в сторону камеры Николсона и шепнул:

   - Следующая очередь - его. Он вам сказал? Через три дня.

   Клайд содрогнулся - на него точно  ледяным  холодом  дохнуло  при  этом

известии. Только что они гуляли вместе, разговаривая о новом  заключенном,

поступившем сегодня, -  венгерце  из  Утики,  который  сжег  в  печи  свою

любовницу  и  сам  потом  во  всем  сознался.  Это  был  огромный,  тупой,

невежественный детина  с  лицом  химеры.  Николсон  говорил,  что  в  нем,

безусловно, больше от животного, чем от человека. Но о себе Николсон так и

не сказал ни слова. Через три дня! А он так спокойно гулял и разговаривал,

как будто ничего особенного не должно  было  произойти,  хотя,  по  словам

тюремщика, его предупредили еще накануне.

   И на другой день он вел себя так же: гулял, разговаривал как ни  в  чем

не бывало, смотрел на небо и дышал свежим воздухом.  Зато  Клайд,  который

всю ночь не мог уснуть от одних только мыслей об этом, шагая с ним  рядом,

чувствовал себя совсем разбитым и больным,  даже  не  в  силах  был  вести

разговор и только  думал:  "И  он  еще  может  гулять!  И  казаться  таким

спокойным! Что же это за человек такой?" -  и  замирал  от  благоговейного

ужаса.

   На следующее утро Николсон не вышел на прогулку:  он  сидел  у  себя  в

камере и рвал письма, которые он во  множестве  получал  со  все"  сторон.

Около полудня он окликнул Клайда, сидевшего через две камеры от него:

   - Я вам тут кое-что посылаю на память.

   И ни слова о том, что его ожидало.

   Надзиратель передал Клайду две книги: "Робинзона  Крузо"  и  "Тысячу  и

одну ночь". Вечером Николсона перевели в старый Дом смерти, а на  рассвете

повторилась обычная процедура: зеленые занавеси, шаги  зловещей  процессии

по коридору - все то, что было уже так хорошо знакомо Клайду. Но  на  этот

раз он ощущал происходящее особенно остро, с особенной мукой. И перед  тем

как хлопнула дверь, голос:

   - Храни вас всех бог, друзья! Желаю вам благополучно выбраться отсюда.

   А потом та страшная тишина, которая всегда водворялась под конец.

   Для Клайда настала пора полного одиночества. Не было теперь никого - ни

одного человека, который  хоть  сколько-нибудь  был  бы  ему  близок.  Ему

оставалось  только  думать,  или  читать,  или  делать   вид,   будто   он

интересуется разговорами окружающих,  потому  что  интересоваться  ими  на

самом деле он не мог. Склад его ума был  таков,  что  если  ему  удавалось

отвлечься мысленно от своей несчастной судьбы, его больше влекло к мечтам,

чем к действительности. Легкие романтические произведения, рисовавшие  тот

мир, в  каком  ему  хотелось  бы  жить,  он  предпочитал  книгам,  которые

напоминали о суровой неприглядности подлинной жизни, не говоря уже  о  его

жизни в тюрьме. А что ожидало его  впереди?  Он  был  так  одинок!  Только

письма матери, брата и сестер нарушали это одиночество. Но в  Денвере  все

обстояло неважно: здоровье Эйсы не  поправлялось,  мать  не  могла  еще  и

думать о возвращении. Она  подыскивала  себе  какое-нибудь  дело,  которое

можно было бы совместить с уходом за  больным,  -  занятия  в  религиозной

школе, например. Но она обратилась  к  преподобному  Данкену  Мак-Миллану,

молодому священнику, с которым познакомилась во время своих выступлений  в

Сиракузах, и просила его побывать у Клайда. Это очень добрый, большой души

человек. И она убеждена, что Клайд обретет в нем поддержку и опору  в  эти

горькие дни, когда сама она не может быть с ним рядом.

   Еще в то время, когда  миссис  Грифитс  искала  помощи  у  клерикальных

авторитетов округа, - что, как известно,  не  увенчалось  успехом,  -  она

повстречалась с преподобным Данкеном Мак-Милланом. Это было  в  Сиракузах,

где   он   возглавлял   маленькую   независимую   церковную   общину,   не

принадлежавшую ни к какой определенной секте. Он был молод и так  же,  как

Эйса и она сама, проповедовал слово божие, не имея духовного сана,  однако

обладал гораздо более энергичным и  пламенным  религиозным  темпераментом.

Еще до появления на сцене миссис Грифитс он  много  читал  о  Клайде  и  о

Роберте  и  считал  вынесенный  приговор  справедливым  и  не   вызывающим

сомнений. Но горе миссис Грифитс и ее метания  в  поисках  помощи  глубоко

тронули его сердце.

   Он сам был преданным сыном. И благодаря своей возвышенно поэтической  и

эмоциональной, несмотря на подавленную сексуальность, натуре он был  одним

из немногих жителей этого северного края, кого всерьез глубоко взволновали

обстоятельства преступления, приписываемого Клайду.  Эти  письма  Роберты,

полные страсти и муки! Эта печальная жизнь, которую она вела в Ликурге и в

Бильце! Сколько раз он задумывался над всем этим еще до  своей  встречи  с

миссис Грифитс! Простые и высокие добродетели,  носителями  которых  были,

видимо, Роберта и ее родные в тихом, поэтическом мирке, откуда они  вышли!

Виновность Клайда, казалось, не  подлежала  сомнению.  Но  вот  неожиданно

появляется миссис Грифитс, жалкая, убитая горем, и утверждает, что сын  ее

не виновен. А где-то там, в тюремной камере, сидит  обреченный  на  смерть

Клайд. Возможно ли, что в силу несчастного стечения обстоятельств допущена

судебная ошибка и Клайд осужден безвинно?

   Мак-Миллан был человек редкого темперамента - неукротимый,  не  знающий

компромиссов. Настоящий святой Бернар,  Савонарола,  святой  Симеон,  Петр

Отшельник наших дней. Все формы жизни, мышления, общественной  организации

для него были словом, выражением, дыханием господа. Именно так и не иначе.

Однако в его представлении о мире находилось место и дьяволу с его  адской

злобой - Люциферу, изгнанному из  рая.  Любил  он  размышлять  о  Нагорной

проповеди, о святом Иоанне, который видел Христа и истолковал  слово  его:

"Кто не со мною, тот против меня; кто не собирает со мною, тот расточает".

В общем, это была своеобразная,  сильная,  богатая,  смятенная,  добрая  и

по-своему   прекрасная   душа,   истомившаяся    жаждой    справедливости,

недостижимой на земле.

   Миссис Грифитс, беседуя с ним, настойчиво  напоминала,  что  и  Роберта

была не безгрешна. Разве не согрешила она вместе с Клайдом? Как  же  можно

полностью оправдывать ее? Тут  большая  юридическая  ошибка.  Сын  осужден

несправедливо - и все из-за жалостных, исполненных  романтики  писем  этой

девушки, писем, которые вообще не следовало показывать присяжным. Мужчины,

утверждала миссис Грифитс, не способны судить справедливо и беспристрастно

там, где речь идет о горестях молодой и красивой девушки.  Она  достаточно

убедилась в этом на своей миссионерской работе.

   Эта мысль показалась преподобному Данкену  Мак-Миллану  существенной  и

верной. А миссис  Грифитс  между  тем  продолжала:  если  бы  какой-нибудь

авторитетный и справедливый посланец божий посетил Клайда  и  силою  своей

веры и слова божьего заставил бы его понять то, чего  он  до  сих  пор  не

понимает и чего она, как мать, и притом угнетенная горем, не в  силах  ему

разъяснить, - всю глубину и весь позор его греха с  Робертой  и  все,  чем

этот грех грозит его бессмертной душе в  этом  мире  и  в  будущем,  -  он

преисполнился бы благодарности, веры и смирения, и содеянное им  зло  было

бы смыто. Ведь совершил он  приписываемое  ему  преступление  или  нет,  -

она-то уверена, что нет! - но  сейчас  ему  угрожает  электрический  стул,

угрожает опасность окончить свое земное существование  и  предстать  перед

творцом с душой, отягченной смертным грехом прелюбодеяния, не говоря уже о

лжи и двоедушии, в которых он повинен не только перед Робертой, но и перед

той, другой девушкой из Ликурга. А признание своих заблуждений и  покаяние

очистит его от этой скверны. Только бы спасти его душу, и тогда она - да и

он - обретут покой.

   И вот после двух умоляющих писем от миссис Грифитс, уже из  Денвера,  в

которых она описывала ему одиночество Клайда и  то,  как  он  нуждается  в

помощи и совете, преподобный  Данкен  отправился  в  Оберн.  И,  разъяснив

начальнику тюрьмы истинную цель своего посещения, - спасение  души  Клайда

во имя его собственного благополучия, и  благополучия  его  матери,  и  во

славу божию, - получил право доступа в Дом смерти и  в  камеру  Клайда.  У

самой двери он помедлил, разглядывая внутренность камеры и  жалкую  фигуру

Клайда, свернувшегося на койке с книгой в руке.  Затем  Мак-Миллан  приник

своим длинным, худощавым телом к прутьям решетки и без всякого вступления,

склонив голову в молитвенном порыве, начал:

   - "Помилуй меня, боже, по великой милости твоей и по  множеству  щедрот

твоих изгладь беззакония мои.

   Многократно омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня.

   Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда передо мною.

   Тебе, тебе единому согрешил я, и лукавое пред  очами  твоими  сотворил,

так что ты праведен в приговоре твоем и чист в суде твоем.

   Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя.

   Вот, ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость твою.

   Окропи меня иссопом, и чищуся; омой меня, и паче снега убелюся.

   Дай  мне  услышать  радость  и  веселие,  и  возрадуются  кости,  тобою

сокрушенные.

   Отврати лицо твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои.

   Сердце чистое сотвори во мне, боже, и дух правый обнови внутри меня.

   Не отвергни меня от лица твоего и духа  твоего  святого  не  отними  от

меня.

   Возврати мне радость спасения твоего и  духом  владычественным  утверди

меня.

   Научу беззаконных путям твоим, и нечестивые к тебе обратятся.

   Избавь меня от кровей, боже, боже спасения моего, и язык мой  восхвалит

правду твою.

   Господи? Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу твою.

   Ибо жертвы ты  не  желаешь  -  я  дал  бы  ее  -  и  к  всесожжению  не

благоволишь.

   Жертва богу - дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного  ты  не

уничижишь, боже".

   Он умолк лишь после того, как своим  звучным,  удивительно  богатым  по

интонации  голосом  дочитал  50-й  псалом  до  конца.  А  Клайд  в  полном

недоумении сначала присел на койке,  потом,  привлеченный  обаянием  этого

юношески стройного, крепкого на вид, хотя и  бледного  человека,  встал  и

подошел к двери; тогда гость поднял голову и произнес:

   - Клайд, я принес вам милость и спасение господне. Он призвал меня -  и

вот я здесь. Он послал меня возвестить вам, что если  грехи  ваши  красны,

как кровь, они станут белы, как снег. И  если  они  алы,  как  пурпур,  то

убелятся, как руно. Давайте же поразмыслим о могуществе господа бога.

   Он помолчал, ласково глядя на  Клайда.  Светлая,  немного  мечтательная

юношеская полуулыбка играла у него на губах.  Его  подкупали  молодость  и

сдержанность Клайда, а тот, в свою очередь,  явно  все  больше  поддавался

обаянию необыкновенного гостя. Еще новый священник, конечно. Но совсем  не

похож на тюремного  пастора,  в  котором  нет  ничего  привлекательного  и

располагающего.

   - Меня зовут Данкен Мак-Миллан, - сказал гость, - и я из  Сиракуз,  где

тружусь во славу господа. Это он послал меня сюда, он и вашу мать направил

ко мне. Из ее слов я понял, что она думает о вашем деле. Из  газет  узнал,

что вы сами говорили. И мне известно, почему вы здесь. Но я  здесь  затем,

чтобы дать вам радость и веселие духовное. - И он вдруг прочел третий стих

из 12-го псалма: - "Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце

моем день и ночь". Это псалом двенадцатый, стих третий. А вот и еще слова,

которые приходят мне на память, слова, которые я должен сказать  вам.  Это

тоже из Библии - псалом девятый: "Говорит в сердце своем: "не поколеблюсь;

в род и род не приключится мне зла". Но вот  вам  приключилось  зло.  Всем

нам, нечестивым, не миновать этого. А вот и еще слова, которые вам полезно

услышать, - это из девятого  псалма,  стих  тридцать  второй:  "Говорит  в

сердце своем: "забыл бог, закрыл лицо свое, не  увидит  никогда".  Но  мне

велено сказать вам, что бог не закрыл лица своего. Мне велено привести вам

еще вот эти слова из семнадцатого псалма:

   "Они восстали на меня  в  день  бедствия  моего:  но  господь  был  мне

опорою".

   "Он простер _руку_ с высоты и взял меня и извлек меня из вод многих".

   "Избавил меня от врага моего сильного и от  ненавидящих  меня,  которые

были сильнее меня".

   "Он вывел меня на пространное место и избавил меня; ибо  он  благоволит

ко мне".

   Клайд, все это слова, обращенные к вам. Они приходят мне на ум здесь  в

беседе с вами, словно кто-то шепотом подсказывает мне их.  Я  лишь  рупор,

доносящий эти слова, сказанные непосредственно для вас. Спросите же совета

у собственного сердца. Обратитесь из тьмы к свету. Разобьем оковы  горя  и

уныния; разгоним тень и мрак. Вы согрешили. Господь может простить  вас  и

простит. Покайтесь. Придите к тому, кто создал этот мир и хранит  его.  Он

не отвергнет ваших молитв, не презрит веры вашей. Обратитесь к  господу  -

внутри себя, не покидая этих тесных стен, и скажите:  "Боже,  помоги  мне!

Боже, услышь мою молитву! Боже, дай свет очам моим!"

   Или вы думаете, что нет бога,  что  он  не  ответит  вам?  Молитесь.  В

бедствии прибегайте лишь к нему, не ко мне, ни к кому иному. Лишь  к  нему

одному. Молитесь. Говорите с ним. Взывайте к нему. Поведайте ему правду  и

просите его о помощи. И если только в душе своей вы подлинно раскаиваетесь

в содеянном зле, воистину, воистину вы услышите его и восчувствуете -  это

так же верно, как то, что я сейчас стою перед  вами.  Он  возьмет  вас  за

руку. Он войдет в эту камеру и войдет в душу вашу. Вы узнаете его по  тому

свету и покою, которых исполнится ваш разум и  ваше  сердце.  Молитесь.  А

если вы почувствуете, что я могу что-нибудь сделать для вас - помолиться с

вами,  оказать  какую-либо  услугу,  просто   скрасить   на   время   ваше

одиночество, - вам стоит только позвать меня, хотя бы почтовой  открыткой.

Я дал слово вашей матери и готов сделать все, что только в моих силах. Мой

адрес есть у начальника тюрьмы.

   Он  остановился,   произнеся   последние   слова   особенно   веско   и

вразумительно, потому что  до  сих  пор  во  взгляде  Клайда  было  больше

любопытства и удивления, чем каких-либо иных чувств.

   Но юный, почти мальчишеский облик Клайда и какое-то жалкое, беспомощное

выражение, застывшее на его лице после отъезда матери и  казни  Николсона,

заставили Мак-Миллана тут же прибавить:

   - Помните, я всегда  в  вашем  распоряжении.  У  меня  много  работы  в

Сиракузах, но  я  охотно  прерву  ее,  как  только  узнаю,  что  могу  еще

чем-нибудь быть вам полезен.

   С этими словами он повернулся, словно собираясь  уйти.  Но  Клайд,  уже

плененный им - тем дыханием жизни,  уверенности  и  добра,  которым  вдруг

повеяло от священника среди  вечного  напряжения,  страха  и  одиночества,

непрестанно мучивших его в тюрьме, - воскликнул вслед Мак-Миллану:

   - Не уходите еще! Пожалуйста,  не  уходите.  Это  так  хорошо  с  вашей

стороны, что вы приехали навестить меня, и я вам так благодарен. Мне  мать

писала, что вы, может быть, приедете. Здесь, знаете, очень тоскливо. Может

быть, я не слишком задумывался над теми вещами, о которых вы тут говорили,

но это потому, что я за собой не чувствую той вины, какую мне приписывают.

Но я очень жалею о многом. И, конечно, всякий, кто сюда попадает, платится

очень горько.

   Взгляд у него был тревожный и грустный.

   И Мак-Миллан, впервые за время этого  свидания  глубоко,  по-настоящему

тронутый, поспешил откликнуться:

   - Не печальтесь, Клайд. Я снова  приеду  к  вам  не  позже,  чем  через

неделю, ведь теперь я вижу, что нужен вам. Я не потому прошу вас молиться,

что считаю вас виновным в смерти Роберты Олден. Этого я не  знаю.  Вы  мне

еще ничего не говорили. Все ваши грехи и все ваши печали  известны  только

вам да господу богу. Но я знаю, что вы нуждаетесь в духовной поддержке,  а

это вы найдете - верьте мне.  "И  будет  господь  прибежищем  страждущему,

прибежищем в час бедствия".

   Он ласково улыбнулся, казалось, он уже по-настоящему полюбил Клайда.  И

Клайд, к немалому своему удивлению, почувствовав это, ответил, что  сейчас

ему ничего не нужно, он только просит сообщить матери, что здоров, и, если

можно,  хоть  немножко  ее  подбодрить.  Письма  от  нее  приходят   очень

печальные. Она слишком тревожится за него. По правде  сказать,  он  и  сам

чувствует себя неважно последние дни - тяжело и тревожно на душе.  Что  ж,

не мудрено. Честное слово, если молитва может дать ему хоть немного  покоя

душевного, он с радостью будет молиться. Мать  всегда  старалась  приучать

его к этому, но, стыдно сознаться,  он  не  очень-то  прислушивался  к  ее

советам. Вид у Клайда был удрученный  и  мрачный  -  лицо  его  давно  уже

приобрело землистый оттенок, характерный для тюремных узников.

   И преподобный Данкен Мак-Миллан, окончательно растроганный  его  жалким

положением, ответил:

   - Ничего, Клайд, не печальтесь. Вот увидите, мир и благодать  снизойдут

в вашу душу. Я в этом не сомневаюсь. У вас, я вижу, есть Библия.  Откройте

любую страницу псалтыри и читайте -  пятьдесят  первый  псалом,  девяносто

первый, двадцать третий. Откройте Евангелие от Иоанна, прочтите его все от

начала и до конца. Размышляйте и молитесь - размышляйте обо всем, что  вас

окружает: о луне, звездах и солнце, о деревьях и море, о вашем собственном

бьющемся сердце, о вашем теле, о вашей силе, и спросите себя: кто все  это

создал? Откуда взялось оно? И если не найдете  объяснения,  спросите  себя

еще: неужели у создавшего все это - и вас в том числе, - кто бы он ни был,

где бы ни пребывал, не хватит мудрости и милосердия и силы  помочи  вам  в

час, когда вы нуждаетесь в помощи, просветить вас, утешить и  указать  вам

путь? Только спросите себя: кто же творец  этого  зримого  мира?  А  потом

обратитесь к нему, создателю всего сущего, и у него ищите ответа, как быть

и что делать. Не предавайтесь  сомнениям.  Спрашивайте  -  и  вы  получите

ответ. Спрашивайте днем и  ночью.  Склоняйте  голову,  молитесь  и  ждите.

Воистину он не оставит вас. Я знаю, потому что сам обрел покой душевный.

   Он пристально посмотрел на Клайда, словно  стараясь  внушить  ему  свою

веру, потом улыбнулся и пошел  прочь.  А  Клайд  задумался,  прислонясь  к

решетке.  Создатель!  Его  создатель!  Создатель  мира!..  Спрашивайте   и

получите ответ.

   И все-таки еще жило в нем старое недоверие к  религии  и  ее  плодам  -

память о вечных, но напрасных молитвах и проповедях отца и матери. Неужели

же теперь и он обратится к утешениям религии лишь  потому,  что  ему  тоже

тяжело и страшно? Нет уж. Или, во всяком случае, не так.

   Но все  же  преподобный  Данкен  Мак-Миллан  -  его  жар  и  страстная,

вдохновенная сила убеждения, его юношеская ладная фигура,  лицо,  глаза  -

все это произвело на Клайда такое глубокое впечатление, какого никогда  не

производил ни один проповедник или священнослужитель. Вера этого  человека

заинтересовала, пленила и словно загипнотизировала его, хоть он и не знал,

сумеет ли сам когда-нибудь до конца проникнуться такой верой.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru