Глава  30    ( Книга 3 )                                       

 

   Для Клайда потянулись долгие дни заключения.  Лишь  раз  в  неделю  его

одиночество прерывалось свиданием с матерью, -  ведь  хлопоты,  в  которые

миссис Грифитс ушла с головой, не оставляли ей времени для большего  -  за

два месяца она объездила все кругом от Олбани до Буффало, побывала даже  в

Нью-Йорке,  но  результаты  обманули  ее  ожидания.  После   трехнедельных

упорных, фанатических стараний добиться успеха она вынуждена  была  устало

сознаться (если не Клайду, то себе самой), что христиане отнеслись  к  ней

по меньшей мере равнодушно, отнюдь не так, как  подобает  христианам.  Ибо

все,  к  кому  она  обращалась,  по  крайней  мере  все  местные  духовные

руководители, считавшие себя обязанными как можно сдержаннее и  осторожнее

выражать мнение своей паствы, склонны  были  видеть  в  деле  Клайда  лишь

нашумевший  и  достаточно  скандальный  судебный  процесс,   закончившийся

осуждением,  вполне  справедливым  с  точки   зрения   всех   солидных   и

благонамеренных граждан - по крайней мере, если судить по газетам.

   Во-первых, кто такая,  собственно,  эта  женщина  -  мать  осужденного?

Самозванка, подпольная проповедница, которая, в  обход  всех  установлений

организованной, исторически  сложившейся  и  веками  освященной  церковной

иерархии (богословские семинарии, официальная церковь и ее  ответвления  и

новообразования, аккуратно и  осмотрительно  занимающиеся  традиционным  и

догматическим, а потому законным истолкованием слова божия),  вздумала  на

свой страх и  риск  руководить  никем  не  разрешенной  и,  следовательно,

сомнительной миссией. А во-вторых, если бы она  сидела  дома,  как  добрая

мать, и посвятила бы себя воспитанию сына  и  других  своих  детей,  может

быть, тогда и не случилось бы то, что случилось.

   Да, и, кроме того, - убил или не убил Клайд эту девушку, но, как бы  то

ни было, он  находился  с  нею  в  преступной  связи,  что  видно  из  его

собственных показаний на суде. А это в глазах многих грех едва ли меньший,

чем убийство. И в этом грехе он  сам  сознался.  Так  позволительно  ли  в

церкви произносить речи в защиту осужденного прелюбодея, а может  быть,  и

убийцы, - кто знает. Нет, нет, - отдельные христиане любого  толка  вправе

сколько угодно сочувствовать миссис Грифитс или  возмущаться  юридическими

неправильностями, допущенными при разборе дела ее  сына,  но  христианская

церковь не место для  критики  этого  процесса.  Нет,  нет!  Это  было  бы

нарушением   нравственных   основ.   Это   даже   грозило   бы   пагубными

последствиями, так как внимание молодежи было бы привлечено к подробностям

преступления.

   Наконец, под влиянием газетных сообщений о цели приезда миссис  Грифитс

на Восток, дополненных личным впечатлением от ее  старомодной  причудливой

фигуры, большинство клерикальных властей решило,  что  перед  ними  просто

полубезумная фанатичка из тех, которые не признают ни религиозных сект, ни

научного богословия, и  уже  одно  ее  появление  перед  аудиторией  может

набросить тень на истинную и непогрешимую религию.

   И потому каждый из запрошенных, не то чтобы ожесточившись  сердцем,  но

просто хорошенько подумав, решал: нет,  можно  найти  другой  путь,  менее

рискованный для христиан, - скажем, снять в  городе  какой-нибудь  зал  и,

несомненно, объявив через печать, привлечь туда тех  же  добрых  христиан.

Таким образом, миссис Грифитс неизменно получала отказ и совет  обратиться

в другое место. Искать же помощи у католического духовенства  ей  даже  ни

разу не пришло в голову отчасти в силу предубеждения, отчасти  же  в  силу

безотчетного недоверия, не лишенного оснований. Она знала, что  милосердие

Христово в  понимании  ключаря  св.Петра  не  для  тех,  кто  отказывается

признавать наместника Христа.

   И вот, после того как она много дней безуспешно стучалась то в одни, то

в другие двери, пришлось ей  скрепя  сердце  обратиться  к  одному  еврею,

содержателю самого большого в Утике кинотеатра - истинного вертепа.  И  он

предоставил  ей  бесплатно  свой  зал   для   выступления   с   речью   об

обстоятельствах осуждения Клайда.  "Речь  матери  в  защиту  сына"  -  так

гласили афиши, и при входной плате в двадцать пять центов это принесло  ей

двести долларов. Как ни мала была  эта  сумма,  миссис  Грифитс  в  первую

минуту  возликовала:  ей   уже   казалось,   что,   вопреки   недружелюбию

ортодоксальных христиан, она непременно соберет  деньги,  необходимые  для

апелляции. Пусть на это потребуется время, но она их соберет.

   Однако очень быстро обнаружилось, что есть еще статьи расхода,  которые

необходимо принять во внимание: проезд, ее траты на ночлег и еду в Утике и

других городах, не говоря уже о тех суммах, которые она должна высылать  в

Денвер мужу - ему совсем не на что было жить, и вдобавок он тяжко  заболел

из-за всех трагических переживаний,  выпавших  на  долю  семьи,  и  письма

Фрэнка и Джулии звучали все тревожнее. Видимо, существовала опасность, что

он больше не поправится. Помощь была необходима.

   Таким образом, помимо личных трат, миссис Грифитс приходилось  снова  и

снова заимствовать из этого единственного  источника  своих  доходов.  Это

было ужасно, учитывая положение Клайда, но разве не обязана  она  всячески

поддерживать свои силы во имя конечной победы?! И мужа  ведь  тоже  нельзя

совсем забросить ради Клайда.

   Но хотя выступления ее собирали  все  меньше  и  меньше  народу  (через

неделю ей уже приходилось говорить перед каким-нибудь десятком человек)  и

хотя она с трудом сводила концы с концами в своем личном бюджете,  ей  все

же удалось, покрыв неизбежные расходы, отложить тысячу сто долларов.

   Как раз в это время, в самую  трудную  для  нее  минуту,  она  получила

телеграмму от Фрэнка и Джулии, что если она еще хочет увидеть Эйсу  живым,

то пусть поспешит домой. Ему очень плохо, и дни его, как  видно,  сочтены.

Не зная, что делать под напором всех  этих  бедствий,  не  решаясь  лишить

Клайда своих посещений,  иногда  раз  в  неделю,  иногда  два  раза,  если

обстоятельства позволяли, - единственной радости, которую она в силах была

ему сейчас доставить, - миссис Грифитс бросилась за советом  к  Белнепу  и

Джефсону.

   Почтенные адвокаты, убедясь, что добытые ее трудами тысяча сто долларов

им обеспечены, в  порыве  человеколюбия  посоветовали  ей  ехать  к  мужу.

Положение Клайда сейчас не так уж плохо, поскольку должно пройти не  менее

десяти месяцев или года,  прежде  чем  апелляционная  инстанция  затребует

необходимые материалы и документы. И, несомненно, до решения  пройдет  еще

год. За это время она, надо думать, еще успеет  собрать  остальную  сумму,

необходимую для покрытия расходов, связанных с апелляцией. А если это даже

и не удастся - ну, все равно, пусть она не тревожится.  Мистеры  Белнеп  и

Джефсон (которые видят, как она извелась и исстрадалась) будут  стоять  на

страже интересов ее сына. Они  подадут  апелляционную  жалобу,  подготовят

материалы для защиты и вообще сделают  все  необходимое  для  того,  чтобы

обеспечить своевременное и беспристрастное рассмотрение дела.

   Таким образом, главное бремя свалилось с ее души, и,  побывав  еще  два

раза у Клайда, которого она заверила, что  вернется  очень  скоро,  -  как

только Эйса поправится и можно будет изыскать средства на новую поездку, -

она отправилась в Денвер, где сразу же убедилась, что даже с ее приездом о

быстром выздоровлении старика не может быть и речи.

   А  Клайд  остался  коротать  время,   раздумывая   и   пытаясь   как-то

приспособиться к существованию в этом духовном аду, над которым,  как  над

Дантовым адом, можно было написать: "Оставь надежду всяк сюда входящий".

   Беспросветность.  Тупой,  но  нестерпимый  гнет.   Ужас   и   отчаяние,

постоянно, неотвязно владеющие всеми - смельчаками и трусами, склонными  к

браваде и впавшими в полное безразличие (были даже и такие), - всеми,  кто

вынужден еще думать и ждать. Ибо, по условиям  этой  особенно  жестокой  и

тягостной  тюремной  обстановки,  он  находился  в  постоянном   если   не

физическом, то психическом общении с двадцатью другими осужденными разного

нрава и разных национальностей, и каждый из них, так же как и он  сам,  не

устоял перед какой-нибудь страстью или слабостью своей натуры, или роковым

стечением обстоятельств. И заключительным актом  драмы  явилось  убийство,

давшее исход предельному напряжению душевных  и  телесных  сил;  а  потом,

пережив поимку и  арест  и  пройдя  через  мучительные  этапы  безуспешных

попыток юридической и  нравственной  самозащиты,  так  хорошо  знакомые  и

Клайду, все  они  очутились  здесь,  запертые,  замурованные  в  одной  из

двадцати двух железных клеток, в ожидании - чего? О, они  хорошо  знали  -

чего, хорошо знал и  он.  Какие  страшные  припадки  бешенства,  отчаяния,

молитвенного экстаза приходилось  здесь  слышать  и  наблюдать!  А  иногда

ругань, грубые и непристойные шутки,  длинные  рассказы  во  всеуслышание,

похотливый смех или вздохи и стоны в те поздние  часы,  когда  должен  был

наступить отдых для тела и для истомленной души.

   В конце длинного центрального коридора был дворик для прогулок, и туда,

дважды в день, между десятью и пятью часами, выводили на  несколько  минут

заключенных  группами  по  пять-шесть  человек  размять   ноги,   подышать

воздухом, проделать несколько гимнастических упражнений или даже  побегать

и попрыгать, если у кого-нибудь появлялась охота. Но все это под неусыпным

надзором охраны, достаточно многочисленной, чтобы сладить с ними в  случае

попытки бунта. Сюда же со  второго  дня  его  пребывания  в  тюрьме  стали

выводить и Клайда, каждый раз с другой группой. Но  первое  время  он  был

твердо убежден, что никогда  не  примет  участия  в  жалких  развлечениях,

которые, несмотря на  атмосферу  обреченности,  царившую  кругом,  видимо,

доставляли удовольствие другим узникам.

   Два черноглазых мрачных итальянца: один  зарезал  девушку,  которая  не

пожелала выйти за него замуж; другой ограбил и убил своего  тестя,  потому

что ему и его жене не давали покоя деньги старика, а потом  пытался  сжечь

труп. Великан Лэрри Донэхью с квадратной головой, с квадратными плечами, с

огромными  ручищами  и  ножищами,  бывший  солдат  экспедиционных   войск,

который, лишившись места сторожа на одной из бруклинских фабрик, подстерег

ночью уволившего его директора и убил, но  при  этом  имел  неосторожность

потерять на месте преступления военную медаль, и по  ней  его  опознали  и

изловили. Все это Клайд узнал от тюремщиков, которые несли при них  охрану

попарно, сменяясь через каждые восемь часов; к заключенным они  относились

на редкость равнодушно, но в общем  довольно  снисходительно.  Был  тут  и

полицейский, некто Райордан из Рочестера; он убил свою жену за то, что она

хотела уйти от него, а теперь и сам должен был умереть.  И  Томас  Маурер,

тот самый "фермер", стоны которого Клайд слышал в первый вечер, - на самом

деле это был батрак с фермы, заколовший своего хозяина  вилами;  до  казни

ему осталось всего несколько дней - так сказали Клайду, - и на прогулке он

все шагал и шагал вдоль самой  стены,  понурив  голову,  заложив  руки  за

спину, сильный, неуклюжий человек лет тридцати, на вид  такой  прибитый  и

загнанный, что его трудно было представить себе в роли мучителя и  убийцы.

Клайд глядел на него и думал: неужели он в самом деле виновен?

   Затем  Миллер  Николсон,  адвокат  из  Буффало,  лет  сорока,  высокий,

стройный, внешне выгодно  отличавшийся  от  всех  остальных  -  утонченный

интеллигент, так же мало похожий на убийцу, как и  сам  Клайд;  и  тем  не

менее он был осужден  за  то,  что  отравил  богатого  старика  и  пытался

завладеть его состоянием. Глядя на него, никак нельзя было  подумать,  что

он совершил такое страшное злодеяние,  -  так  по  крайней  мере  казалось

Клайду.

   Этот адвокат был вежливый, любезный;  он  в  первое  же  утро,  заметив

Клайда, подошел к нему и спросил: "Страшно?" - таким ласковым,  участливым

тоном, что Клайд поневоле был тронут его добротой, хотя  от  ужаса  совсем

оцепенел, боялся даже шевелиться, даже думать.

   Повинуясь этому чувству ужаса, сознанию, что он погиб, Клайд ответил:

   - Да, признаться, страшно.

   И тотчас сам изумился своему унизительному признанию, и именно  потому,

что в этом человеке было что-то ободряющее, пожалел о сказанном.

   - Ведь ваша фамилия - Грифитс?

   - Да.

   - А моя - Николсон. Не бойтесь. Скоро привыкнете.

   Он улыбнулся бледной, ласковой улыбкой. Но в глазах у  него  улыбки  не

было.

   - Да нет, не так уж мне страшно, - возразил  Клайд,  стараясь  сгладить

впечатление от своего первого, слишком поспешного ответа.

   - Ну, тем лучше. Не вешайте носа. Нам нельзя распускаться, иначе  здесь

совсем с  ума  сойдешь.  Лучше  старайтесь  побольше  наглотаться  свежего

воздуха. Походите быстрым шагом. Увидите, как это помогает.

   Он отошел на несколько шагов и  стал  делать  различные  гимнастические

упражнения для рук, а Клайд, все еще не овладевший собой, старался  стоять

на том же месте, повторяя чуть не вслух: "Нам нельзя  распускаться,  иначе

здесь совсем с ума сойдешь". Справедливые слова, разве не почувствовал  он

это в первую же свою ночь в тюрьме? Именно  сойдешь  с  ума.  Или  замучит

насмерть постоянное созерцание чужих трагедий, их страшная, разрушительная

сила. Но долго ли ему придется это терпеть? Надолго ли хватит у него сил?

   Но прошел день или два, и он убедился, что не все  в  Доме  смерти  так

мрачно, как ему показалось сначала; не все в нем сплошной ужас, по крайней

мере внешне. В самом деле, несмотря на  близость  смерти,  тяготевшую  над

каждым обитателем, здесь  шутили,  смеялись,  насмешничали,  даже  играли,

спорили на все мыслимые темы - от смерти до женщин и спорта, состязались в

разных видах остроумия или его  отсутствия,  -  все  это  применительно  к

довольно низкому общему уровню развития.

   Сейчас же после завтрака  те,  кто  не  попадал  в  первую  очередь  на

прогулку, принимались обычно за  шашки  или  карты.  Это  не  значит,  что

играющие выходили из своих камер и усаживались вдвоем за одной доской  или

сдавали партнерам карты из  одной  колоды:  нет,  просто  тюремщик  вручал

каждому любителю шашек доску, но без фигур. В них не было надобности. Один

из игроков объявлял ход; f2-e1. Горизонтальные  ряды  клеток  обозначались

цифрами, а вертикальные - буквами. Ходы отмечали карандашом.

   Второй игрок, отметив на своей доске ход противника и  изучив,  как  он

отразился  на  его  положении,  в  свою  очередь,  объявлял:  e7-f5.  Если

находились охотники принять участие в игре на стороне того  или  иного  из

сражающихся, каждому тоже приносили доску и карандаш. И тогда  можно  было

услышать голос, скажем, "Коротышки" Бристола, заинтересованного  в  победе

"Голландца" Сунгхорта, который сидел за три камеры от него:

   - Не советую, Голландец. Погоди минутку, тут можно лучше пойти.

   И игра продолжалась под крики, насмешки, хохот, споры по поводу каждого

промаха или удачи. Так же играли и в  карты.  Здесь  тоже  каждый  партнер

оставался запертым у себя в  камере,  однако  интерес  игры  от  этого  не

страдал.

   Но Клайд не любил карт и не находил  удовольствия  в  грубой  болтовне,

длившейся часами. За  исключением  одного  только  Николсона,  все  кругом

изощрялись в непристойных и даже оскорбительных выражениях, которые резали

его слух. К  Николсону  его  тянуло.  Спустя  некоторое  время  ему  стало

казаться, что близость адвоката, дружеские беседы с ним во время прогулки,

когда они попадали в одну группу, помогут ему вынести  все  это.  Николсон

был самым интеллигентным, самым"  приличным  из  всех  обитателей  тюрьмы.

Остальные резко отличались от него: они либо угрюмо молчали,  либо  -  что

случалось чаще - говорили, но их речи казались  Клайду  слишком  мрачными,

грубыми или непонятными.

   Шла вторая неделя его пребывания в тюрьме, и благодаря Николсону он уже

начал чувствовать себя немного тверже, но вот наступил  день,  назначенный

для казни Паскуале Кутроне, итальянца из Бруклина,  который  убил  родного

брата за то, что тот пытался соблазнить его жену. Паскуале занимал одну из

камер у скрещения коридоров, и Клайд слышал, что от  страха  он  несколько

помутился в уме. Во всяком случае, его никогда  не  выводили  на  прогулку

вместе с остальными. Но Клайду хорошо запомнилось  его  лицо,  которое  он

видел, проходя мимо, - жуткое, исхудалое лицо, как бы  разрезанное  натрое

двумя глубокими бороздами - тюремными складками горя, - шедшими от глаз  к

углам рта.

   В тот вечер, когда Клайд был доставлен в тюрьму, Паскуале  вдруг  начал

молиться и молился, не переставая,  день  и  ночь.  Потом  оказалось:  его

предупредили, что ему предстоит умереть на следующей неделе.  После  этого

он стал ползать по камере на четвереньках,  целовать  пол  и  лизать  ноги

Христа на небольшом бронзовом распятии. Несколько раз навещали его брат  и

сестра, только что приехавшие из Италии, и для свидания с ними его  водили

в старый Дом смерти. Но кругом шептались, что помраченный  разум  Паскуале

уже не может воспринять никаких родственных утешений.

   Весь день и всю ночь, за исключением этих часов свиданий, он ползал  по

камере и бормотал молитвы, и те из заключенных, которые не могли уснуть  и

читали, чтобы  скоротать  время,  должны  были  беспрестанно  слушать  его

бормотанье и постукиванье четок, на  которых  он  отсчитывал  бесчисленные

"Отче наш" и "Богородице, дево, радуйся".

   И так без конца, без конца -  хоть  порой  и  раздавался  откуда-нибудь

жалобный голос: "О господи, хоть бы он поспал  немного!"  И  снова  глухой

стук земного поклона - и снова молитва, и  так  до  самого  кануна  казни,

когда Паскуале перевели в старый Дом смерти, где, как Клайд узнал позднее,

происходили последние прощания, если было с  кем  прощаться.  Кроме  того,

осужденному предоставлялось несколько часов покоя и  уединения,  чтобы  он

мог приготовить свою душу к свиданию с творцом.

   Но страшное смятение овладело в  ту  ночь  всеми  обитателями  рокового

Дома. Почти никто  не  прикоснулся  к  ужину,  о  чем  говорили  унесенные

подносы. В камерах царила тишина, кое-кто молился вполголоса, зная, что  и

ему в недалеком будущем предстоит та же участь. Потом с одним  итальянцем,

осужденным за убийство сторожа в банке, сделался нервный припадок: он стал

кричать, разломал свой стул и стол о  прутья  решетки,  в  клочья  изодрал

простыни на постели и даже пытался удавиться, но его связали  и  унесли  в

другое отделение тюрьмы, где врач должен был установить его вменяемость.

   Остальные во время всей этой  суматохи  метались  по  своим  камерам  и

твердили молитвы, а некоторые звали тюремщиков и требовали, чтоб те навели

порядок. А Клайд, который никогда еще не переживал и не  представлял  себе

ничего подобного, дрожал неуемной дрожью от страха и отвращения.  Всю  эту

ночь, последнюю ночь жизни Паскуале Кутроне, он лежал  на  койке,  отгоняя

кошмары. Вот, значит, какова здесь смерть: люди кричат, молятся, сходят  с

ума, но страшное действо, несмотря ни на что, совершается своим чередом. В

десять часов, чтобы  успокоить  тех,  кто  еще  оставался  жить,  принесли

холодную закуску, но никто не стал есть, кроме китайца, что сидел напротив

Клайда.

   А на рассвете следующего  дня,  ровно  в  четыре,  тюремные  служители,

выполняя свою  страшную  обязанность,  бесшумно  появились  в  центральном

коридоре и задернули тяжелые зеленые занавеси перед решетками камер, чтобы

никто не увидел, как роковая процессия пройдет из старого  Дома  смерти  в

комнату  казней.  Но,  несмотря  на  эту  предосторожность,  Клайд  и  все

остальные проснулись при первом же звуке.

   Вот она, казнь! Час смерти пробил. Это был сигнал. Те  из  заключенных,

которых страх, раскаяние  или  врожденное  религиозное  чувство  побуждали

искать защиты и утешения в вере, стояли на коленях и молились. Остальные -

кто просто шагал по  камере,  кто  бормотал  что-то  про  себя.  А  другие

вскрикивали порой, не совладав с лихорадочным приступом ужаса.

   Клайд же точно отупел и онемел. Даже мысли в нем замерли. Сейчас там, в

той комнате, убьют человека. Стул, этот стул, который с первого дня  стоял

перед ним неотвязным кошмаром, он здесь, совсем близко. Но ведь и  мать  и

Джефсон говорили, что его срок наступит еще очень нескоро, если  только...

если вообще наступит... если... если...

   Новые звуки. Чьи-то шаги взад  и  вперед  по  коридору.  Где-то  далеко

стукнула дверь камеры. А это отворяется дверь старого Дома,  -  совершенно

ясно, потому что теперь стал  слышен  голос,  голоса...  пока  еще  только

смутный гул. Вот еще голос, более отчетливый, будто кто-то читает молитву.

Зловещее шарканье подошв - процессия движется по коридору.

   - Боже, смилуйся над нами! Иисусе, смилуйся!

   - Пресвятая матерь божия, преблагая Мария, мать милосердная, моли  бога

обо мне! Ангел-хранитель, моли бога обо мне!

   - Пресвятая Мария, моли бога обо мне! Святой Иосиф, моли бога обо  мне!

Святой Амвросий, моли бога обо мне! Все святые и ангелы, молите  бога  обо

мне!

   - Святой Михаил, моли бога обо мне? Ангел-хранитель мой, моли бога  обо

мне!

   То был голос священника, который сопровождал осужденного  на  смерть  и

напутствовал его словами молитвы. А тот, говорили, давно не в  своем  уме.

Но ведь вот и его голос тоже слышится. Да, его. Клайд узнал этот голос. За

последнее время он достаточно часто его слышал. Вот сейчас  отворится  та,

другая дверь. Он заглянет туда - человек, осужденный умереть, - так скоро,

так скоро... увидит... все увидит... этот шлем... эти ремни. О, Клайд  уже

хорошо знает, какие они на вид, хотя ему, может быть, никогда не  придется

надеть их... может быть...

   - Прощай, Кутроне! - хриплый,  срывающийся  голос  из  какой-то  камеры

неподалеку. Клайд не мог определить, из какой именно. - Счастливого пути в

лучший мир!

   И тотчас другие голоса подхватили:

   -  Прощай,  Кутроне!  Храни  тебя  господь,  хоть  ты  и  не   говоришь

по-английски!

   Процессия прошла. Хлопнула _та_ дверь. Вот  он  уже  там.  Сейчас  его,

наверно, привязывают ремнями. Спрашивают,  не  хочет  ли  он  сказать  еще

что-нибудь, - он, который не в  своем  уме.  Теперь,  наверно,  ремни  уже

закрепили. Надели шлем. Еще миг, еще один миг, и...

   Тут - хотя Клайд в ту минуту не заметил или не понял - все  лампочки  в

камерах, в коридорах, во всей тюрьме вдруг мигнули:  по  чьей-то  глупости

или недомыслию электрический стул получал  ток  от  той  же  сети,  что  и

освещение. И сейчас же кто-то отозвался:

   - Вот оно. Готово, Крышка парню.

   И кто-то другой:

   - Да, сыграл в ящик, бедняга.

   А через минуту лампочки  мигнули  снова  и  через  полминуты  еще  раз,

третий.

   - Так. Ну вот и конец.

   - Да. Теперь он уже видит, что там, на том свете, делается.

   И потом тишина - гробовое молчание. И только изредка слышно, как кто-то

шепчет молитву. Но Клайда бьет страшная, леденящая дрожь. Он не смеет даже

думать, не то что плакать.  Значит,  вот  как  это  бывает...  Задергивают

зеленые занавеси. А потом... потом... Паскуале нет больше.  Трижды  мигнул

свет. Это когда пропускали ток, ясно. Как он молился  все  эти  ночи!  Как

стонал! Сколько бил земных поклонов! И ведь только минуту назад он был еще

жив - шел вон там, по коридору. А теперь умер. А когда-нибудь и  он...  он

сам... разве можно поручиться, что этого не будет? Разве можно?

   Он лежал ничком, уткнувшись  лицом  в  подушку,  и  неукротимо  дрожал.

Пришли тюремщики и отдернули  зеленые  занавеси  -  так  спокойно,  такими

уверенными, живыми движениями, как будто в  мире  вовсе  не  было  смерти.

Потом он услышал разговор в коридоре; обращались не к нему  -  он  слишком

замкнуто держался до сих пор, - а к кому-то из его соседей.

   Бедный Паскуале! Следовало бы вообще отменить смертную казнь. Начальник

тюрьмы так считает. И они тоже. Начальник даже хлопочет об ее отмене.

   Но Кутроне, Кутроне! Как он молился! А теперь его уже нет.  Камера  его

пуста, и скоро в нее посадят другого, а рано или поздно и его не станет. И

здесь, в этой камере, тоже раньше был другой... много других... таких  же,

как он, как Кутроне... и они лежали на этой койке... Клайд встал,  пересел

на стул. Но тот... те... тоже сидели на этом стуле. Он вскочил -  и  снова

рухнул на койку. "Боже мой! Боже мой!" - повторял он про себя, и сразу ему

вспомнился тот заключенный, который так напугал его в первый раз.  Он  еще

здесь. Но скоро и его не станет. И так же  будет  со  всеми  остальными...

может быть, и с ним, если только... если только...

   Это была первая казнь при Клайде.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru