Глава  19    ( Книга 3 )                                                    

 

   Пятнадцатое октября.  Хмурые  тучи  и  пронизывающий,  почти  январский

ветер, который сгоняет в кучи опавшие листья, а потом внезапными  порывами

взметает их, и они кружатся и мечутся туда и сюда, словно  летящие  птицы.

И, несмотря на предчувствие борьбы и трагедии, охватившее многих, несмотря

на возникающий в глубине сознания призрак электрического стула, - какое-то

праздничное настроение: фермеры, лесорубы, торговцы сотнями  съезжаются  в

фордах и бьюиках - с женами, дочерьми и сыновьями, даже  с  младенцами  на

руках. Они  собрались  на  площади  задолго  до  открытия  суда,  а  когда

приблизился назначенный час, столпились - кто у ворот  тюрьмы,  в  надежде

хоть мельком взглянуть на Клайда, кто у ближайшего к тюрьме входа в здание

суда: через эти двери должны были провести Клайда, и здесь  публика  могла

увидеть его, а затем и пройти  в  зал  суда.  Голуби  невесело  бродят  по

карнизам и по краю крыши старинного здания.

   Мейсона окружают его приближенные - Бэртон Бэрлей,  Эрл  Ньюком,  Зилла

Саундерс и молодой, недавно окончивший  курс  обучения  юрист  по  фамилии

Мэниго: они помогают ему приводить в порядок материалы следствия и  давать

наставления и инструкции различным свидетелям, уже собравшимся в  приемной

прокурора, чье имя стало в эти дни известно всей стране. А на улице, около

суда,  крики  разносчиков:  "Вот  орехи!",  "Сосиски!  Горячие  сосиски!",

"Покупайте историю Клайда Грифитса со всеми письмами Роберты Олден! Только

двадцать пять центов!" (Один приятель Бэртона Бэрлея  выкрал  копии  писем

Роберты из канцелярии Мейсона и продал их издателю  бульварных  романов  в

Бингхэмптоне, а тот немедленно выпустил их отдельной  брошюркой  вместе  с

описанием "страшного преступления" и с портретами Роберты и Клайда).

   А в это время в тюремной приемной сидят Элвин Белнеп и Рубен Джефсон  и

с ними Клайд, облаченный в тот самый костюм, который он  пытался  навсегда

схоронить в водах Двенадцатого озера. При этом на  Клайде  новый  галстук,

новая сорочка и новые башмаки, - все для того, чтобы он предстал на суде в

своем лучшем виде, таким, каким он был в Ликурге. Рядом Джефсон -  длинный

и тощий и, по обыкновению,  одетый  кое-как,  но  с  той  железной  силой,

сквозящей в каждой черточке лица, в каждом  движении,  в  каждом  взгляде,

которая всегда так поражала Клайда. Белнеп наряден, как  первый  франт  из

Олбани; на него падает вся тяжесть предварительного изложения дела на суде

и участия в перекрестном допросе свидетелей.

   - Смотрите, ничего не пугайтесь и не подавайте виду,  что  нервничаете,

что бы там ни стали говорить и делать на суде, слышите, Клайд? - заговорил

он. - Мы будем с вами все время, с начала до конца. Вы будете сидеть между

нами. Улыбайтесь или делайте равнодушное  лицо,  но  только  не  сидите  с

испуганным видом. Однако не нужно быть и слишком развязным и веселым, а то

они решат, что вы относитесь ко всему этому несерьезно. Понимаете, вы  все

время должны  выглядеть  приятным,  симпатичным  юношей  и  держаться  как

подобает джентльмену. И ни в коем случае не пугайтесь -  это  может  очень

повредить и вам и нам. Ведь вы не виноваты,  значит,  у  вас  нет  никаких

причин бояться, хотя вы, конечно,  должны  быть  огорчены  случившимся.  Я

уверен, что вы прекрасно все это осознали.

   - Да, сэр, я вас понимаю, - ответил Клайд.  -  Я  все  сделаю,  как  вы

говорите. И потом - я ведь не ударял ее нарочно, это чистая  правда,  чего

же мне бояться?

   И он  взглянул  на  Джефсона,  на  которого  по  чисто  психологическим

причинам полагался больше, чем на Белнепа.  В  самом  деле:  сказанные  им

сейчас слова были точным повторением того, что  твердил  ему  Джефсон  два

месяца подряд. И сейчас, поймав его взгляд, Джефсон придвинулся ближе и, в

упор глядя на Клайда своими сверлящими,  но  в  то  же  время  ободряющими

голубыми глазами, начал:

   - Вы не виновны! Вы не виновны,  Клайд,  ясно?  Вы  теперь  вполне  это

понимаете и должны все время верить в это и помнить об  этом,  потому  что

так оно и есть. У вас не было намерения ударить ее, слышите? Вы  клянетесь

в этом. Вы поклялись мне и Белнепу, и мы вам верим. Обстоятельства таковы,

что мы не можем заставить средний состав присяжных понять это и поверить в

это, если мы изложим все в точности так,  как  вы  рассказываете.  Это  не

пройдет, я уже вам объяснял. Ну, так что ж! Вы знаете правду, мы  -  тоже.

Но чтобы добиться для вас справедливого  приговора,  нам  приходится  дать

несколько  иное,  подставное  объяснение,  подменить  им  правду,  которая

заключается в том, что  вы  ударили  мисс  Олден  нечаянно:  мы  не  можем

надеяться, что присяжные поймут эту правду в чистом, неприкрашенном  виде.

Понимаете?

   - Да, сэр, - ответил Клайд, который  всегда  слушал  этого  человека  с

почтительным вниманием.

   - Именно поэтому, как я часто говорил вам, мы и изобрели эту историю  о

внутреннем переломе, который вы пережили. Это не совсем верно по  времени,

но ведь вы действительно почувствовали перемену  в  себе,  когда  были  на

озере. И в этом наше оправдание. Но,  ввиду  всех  странных  обстоятельств

дела, присяжные никогда этому не поверят, и  потому  мы  просто  перенесем

переворот, который произошел в вашей душе, на  другое  время,  -  понятно?

Устроим его до того, как вы поехали  кататься  на  лодке.  Это  не  совсем

верно, но ведь неверно и обвинение, будто вы ударили ее намеренно.  И  вас

не должны посадить на электрический стул по неправильному обвинению, -  по

крайней мере, я на это не согласен. - Он посмотрел Клайду прямо  в  глаза,

потом прибавил: - Понимаете,  Клайд,  это  все  равно,  что  заплатить  за

картошку или за костюм пшеницей или бобами, потому что, хотя у вас и  есть

деньги, кто-то вдруг ни с того ни с сего объявил, будто они не  настоящие,

и теперь у вас не хотят их брать. Поэтому  вам  приходится  расплачиваться

пшеницей или бобами. Вот мы и дадим им бобы. Но оправданием служит то, что

вы не виновны. Вы не виновны? Вы поклялись мне, что под конец не хотели ее

ударить, какие бы у вас ни  были  намерения  сначала.  И  этого  для  меня

довольно. Вы не виновны.

   И тут, взяв Клайда за отвороты пиджака и пристально глядя в  его  карие

глаза, взгляд которых выдавал напряжение и тревогу, Джефсон добавил твердо

и убежденно (для него самого это убеждение было лишь иллюзией,  но  он  во

что бы то ни стало хотел внушить его Клайду):

   - И в Ту минуту, когда вы станете  слабеть  или  нервничать  или  когда

будете отвечать на вопросы Мейсона и вам покажется,  что  он  берет  верх,

запомните, я хочу, чтобы  вы  твердо  сказали  себе:  "Я  не  виновен!  Не

виновен! Они не имеют права меня осудить, потому что я на  самом  деле  не

виновен". А если это не поможет вам взять себя в  руки,  -  посмотрите  на

меня. Я буду рядом. Если вы начнете волноваться,  вам  надо  будет  только

посмотреть мне прямо в глаза, вот как я сейчас смотрю. И вы будете  знать,

что я хочу, чтобы вы взяли себя в руки и вели себя так, как я  вам  сейчас

говорю: вы присягнете в том, в чем мы просили вас присягнуть,  что  бы  вы

при этом ни чувствовали, хотя бы даже вам казалось, будто это неправда.  Я

не допущу, чтобы вас казнили за то, чего вы не делали, только потому,  что

вам не позволяют подтвердить под присягой настоящую правду. Ну, вот и все!

   И он весело и  ласково  похлопал  Клайда  по  спине,  а  Клайд,  ощутив

необычайный прилив бодрости, почувствовал в эту минуту, что,  конечно,  он

сумеет вести себя так, как ему сказано, и именно так и сделает.

   Потом Джефсон  вынул  часы  и  взглянул  сперва  на  Белнепа,  затем  в

ближайшее окно. Толпа уже собралась около суда и у дверей тюрьмы, -  здесь

репортеры и фотографы нетерпеливо ждали появления Клайда,  чтобы  на  ходу

заснять его и всякого, кто причастен к делу.

   - Ну, как будто пора, - невозмутимо сказал Джефсон. - Похоже,  что  все

население округа Катараки  намерено  попасть  в  зал  суда.  У  нас  будет

обширная аудитория. - И,  обращаясь  к  Клайду,  прибавил:  -  Вам  нечего

смущаться, Клайд. Все это просто-напросто деревенский люд, олухи,  которые

собрались развлечься городским представлением.

   И Джефсон и Белнеп выходят. Их сменяют возле  Клайда  Краут  и  Сиссел;

среди перешептываний толпы защитники пересекают  заросшую  жухлой  осенней

травой площадь и входят в здание суда.

   А  еще  через   пять   минут,   предшествуемый   Слэком   и   Сисселом,

сопровождаемый  Краутом  и   Суэнком   и   сверх   того   охраняемый   еще

дополнительными стражами - по два справа и слева -  на  случай  каких-либо

волнений и покушений со стороны толпы, выходит и сам Клайд.  Он  старается

держаться по возможности бодро  и  уверенно;  но  кругом  такое  множество

грубых и странных лиц - бородатые мужчины в  тяжелых  енотовых  куртках  и

шапках или в потрепанной, выцветшей, неопределенного вида одежде,  обычной

для фермеров в этих краях, и их жены и дети... И все  смотрят  на  него  с

таким недобрым любопытством... Клайда пробирает  дрожь:  кажется,  вот-вот

кто-нибудь выстрелит в него из револьвера или кинется с ножом. Конвоиры  с

револьверами в руках своим видом лишь усиливают  его  тревогу.  Однако  он

слышит только крики: "Ведут! Ведут!",  "Вот  он!",  "А  ведь  по  виду  не

скажешь, что убийца!".

   Щелкают затворы фотоаппаратов, и спутники еще теснее окружают его, а  у

Клайда все холодеет внутри.

   И вот пять коричневых каменных ступеней и двери старого здания суда,  а

внутри другая лестница,  ведущая  в  просторный,  длинный  зал  с  высоким

потолком и стенами, выкрашенными в коричневый цвет,  с  высокими,  узкими,

закругленными вверху окнами справа и слева и в дальнем, восточном конце: в

них вливаются потоки света. А в западном конце зала возвышение, и  на  нем

темно-коричневое резное судейское кресло, и за ним  портрет,  а  справа  и

слева и в глубине зала -  скамьи,  ряды  скамей,  каждый  последующий  ряд

немного выше предыдущего, и все сплошь заполнены  народом,  и  в  проходах

между ними всюду тесно стоят люди. Когда Клайд вошел, все подались вперед,

вытянули шеи, и в него впились десятки колючих, пытливых глаз, и  по  залу

прошел гул. Он слышал это жужжание и  шушуканье,  проходя  мимо  скамей  к

свободному пространству в передней части зала: там за столом сидели Белнеп

и Джефсон и между ними стоял незанятый стул для него.  Всем  существом  он

ощущал вокруг бесчисленные чужие глаза и лица, и ему не  хотелось  на  них

смотреть.

   Как раз напротив, за другим столом,  ближе  к  возвышению,  на  котором

стояло судейское кресло, сидели Мейсон  и  еще  несколько  человек;  Клайд

узнал Эрла Ньюкома и Бэртона Бэрлея; с ними был какой-то человек, которого

он прежде никогда не видел. Когда Клайд вошел, все  четверо  обернулись  и

внимательно посмотрели на него.

   Эту группу кольцом окружали репортеры и фотографы - мужчины и женщины.

   Немного погодя Клайд вспомнил совет Белнепа,  выпрямился  и  с  деланно

непринужденным видом (эта напускная непринужденность  плохо  сочеталась  с

его напряженным бледным лицом и неуверенным взглядом) посмотрел в  сторону

репортеров, которые либо разглядывали его, либо делали зарисовки. Он  даже

шепнул: "Полно народу!"  Но  тут,  прежде  чем  он  успел  еще  что-нибудь

сказать, где-то раздались два громких удара и затем возглас:  "К  порядку!

Суд идет! Прошу встать!"  И  разом  шепот  и  движение  в  зале  сменились

глубокой тишиной. С южной стороны  возвышения  отворилась  дверь  и  вошел

рослый человек изысканной  внешности,  с  цветущим,  свежевыбритым  лицом,

облаченный в широкую черную мантию; он быстро направился к большому креслу

за судейским столом, пристально  посмотрел  на  всех  присутствующих,  но,

казалось, не увидел никого в отдельности и опустился в кресло. И тогда все

в зале сели.

   Потом из-за столика, стоящего перед возвышением левее судейского стола,

поднялся человек постарше, пониже ростом и провозгласил:

   - Внимание, внимание! Все лица, привлекаемые к разбору настоящего  дела

в Верховном суде штата Нью-Йорк, округ Катараки, приблизьтесь и  слушайте!

Заседание суда открывается!

   Через несколько мгновений этот человек - секретарь суда - снова встал и

объявил:

   - Штат Нью-Йорк против Клайда Грифитса!..

   Тотчас из-за стола встал Мейсон и провозгласил:

   - Народ готов.

   После чего встал Белнеп и с изящным, учтивым поклоном заявил:

   - Ответчик готов.

   Затем секретарь суда опустил руку в квадратный ящик, стоявший перед ним

на столе, и, вытащив оттуда листок бумаги, громко прочитал:

   - Саймон Динсмор!

   Маленький горбатый человечек в коричневом костюме, с  руками,  похожими

на клещи, и с мордочкой хорька,  рысцой  подбежал  к  скамье  присяжных  и

уселся. К нему сейчас же подошел Мейсон (его  лицо  с  приплюснутым  носом

сегодня казалось особенно грозным, а громкий  голос  был  слышен  в  самых

дальних уголках зала) и стал забрасывать его вопросами: сколько  лет?  чем

занимается? женат? сколько детей? признает ли смертную казнь? Клайд  сразу

заметил, что последний вопрос пробудил в присяжном  не  то  злобу,  не  то

какое-то подавленное волнение: он быстро и с ударением ответил:

   - Еще как признаю - для некоторых!

   Этот ответ вызвал у  Мейсона  легкую  улыбку,  а  Джефсон  обернулся  и

посмотрел на Белнепа; тот иронически пробормотал:

   - А говорят, что тут возможен справедливый суд.

   Но Мейсон и сам почувствовал, что честный фермер чересчур  подчеркивает

свое уже сложившееся мнение, и заявил:

   - С дозволения суда народ освобождает кандидата в присяжные.

   Белнеп, встретив вопросительный взгляд судьи, кивнул в знак согласия, и

фермер был на сей раз освобожден от обязанностей присяжного.

   А клерк сразу же достал из ящика другой листок бумаги и провозгласил:

   - Дадлей Ширлайн!

   Высокий худой человек, лет тридцати восьми -  сорока,  опрятно  одетый,

педантичный и осторожный, подошел и занял место  на  скамье  присяжных.  И

Мейсон стал задавать ему те же вопросы, что и первому.

   Тем временем Клайд вопреки всем наставлениям  Белнепа  и  Джефсона  уже

впал в оцепенение и сидел похолодевший и безжизненный. Он чувствовал,  что

вся эта публика ему глубоко враждебна. Его бросило в дрожь при мысли,  что

среди этой массы людей должны быть и отец и мать Роберты, а может быть,  и

ее сестры и братья... они смотрят на него и  от  души  надеются  (об  этом

несколько недель кряду твердили  газеты),  что  он  понесет  наказание  за

все...

   А те, кто встречался с ним  в  ликургском  обществе  и  на  Двенадцатом

озере, - ни один из них не счел нужным как-либо снестись с ним,  ведь  все

они, разумеется, убеждены в его виновности, - пришел ли сюда кто-нибудь из

них? Например, Джил, Гертруда или Трейси Трамбал? Или  Вайнет  Фэнт  и  ее

брат? Вайнет была в лагере на  Медвежьем  озере  в  тот  день,  когда  его

арестовали. Клайд перебирал в памяти всех этих светских людей, с  которыми

он встречался в последний год и которые теперь могли увидеть его вот таким

- бедным, ничтожным, покинутым, обвиненным в страшном преступлении. И  это

после всех его россказней о богатой родне здесь и на  Западе!  Теперь  все

они,  конечно,  считают  его  чудовищем.  Ведь  они  знают  только  о  его

преступном замысле, и им нет дела до того, что он пережил... им неизвестны

его тревоги и страхи, безвыходное положение, в котором он  оказался  из-за

Роберты, его любовь к Сондре, и все, что она для него значила.  Они  этого

не поймут, да ему и не дадут ничего сказать об этом, если  бы  он  даже  и

захотел.

   И все же  надо,  как  советовали  Белнеп  и  Джефсон,  сидеть  прямо  и

улыбаться или по крайней мере спокойно и смело встретить  устремленные  на

него взгляды. Итак, он выпрямился - и  на  минуту  окаменел.  Боже,  какое

сходство! Налево от него на скамье сидела  молодая  женщина  или  Девушка,

казавшаяся живым портретом Роберты.  Конечно,  это  ее  сестра  Эмилия,  -

Роберта о ней  часто  говорила...  но  какой  ужас!  Его  сердце  едва  не

остановилось. Может быть, это Роберта? И она пронизывает его призрачным  и

в то же время живым, гневным, обвиняющим взглядом.  А  рядом  -  еще  одна

девушка, тоже немного похожая на Роберту,  и  рядом  с  нею  старик,  отец

Роберты, - тот морщинистый старик, которого  Клайд  видел  в  день,  когда

зашел к нему на ферму спросить о дороге. Теперь он чуть ли  не  с  яростью

смотрит на Клайда серыми измученными глазами, и взгляд этот ясно  говорит:

"Убийца! убийца!" А подле него кроткая, маленькая, болезненная женщина лет

пятидесяти, под вуалью. Лицо у нее в морщинах, и глаза ввалились; встретив

взгляд Клайда, она опустила глаза и отвернулась, словно  испытывая  острую

боль, но не ненависть. Ее мать, вне  всякого  сомнения.  Как  это  ужасно!

Немыслимо тяжело! Сердце Клайда стучало неровно, руки тряслись.

   Стараясь овладеть собой, он опустил  глаза  вниз,  на  руки  Белнепа  и

Джефсона, лежавшие перед ним на столе; адвокаты поигрывали карандашами над

раскрытыми блокнотами и смотрели на Мейсона и на  очередного  кандидата  в

присяжные (на сей раз это был какой-то толстяк с глуповатым лицом).  Какие

разные руки у Белнепа  и  Джефсона!  Такие  холеные,  белые,  с  короткими

пальцами у одного - и такие смуглые, узловатые  и  костлявые,  с  длинными

пальцами у другого. Мягко  и  вежливо  Белнеп  произносит:  "Я  просил  бы

кандидата покинуть скамью присяжных", - и совсем по-другому, как  выстрел,

звучит отрывистый голос Мейсона:  "Освобожден!"  -  или  медлительный,  но

властный шепот Джефсона: "Спровадьте-ка его, Элвин. Он нам не подходит". И

вдруг Джефсон обращается к Клайду:

   - Выше голову, Клайд! Посмотрите кругом! Не  гнитесь  в  три  погибели.

Смотрите людям в  глаза!  И  улыбайтесь  естественно,  раз  уж  вы  хотите

улыбнуться. Смотрите им прямо в лицо. Они ничего с вами  не  сделают.  Это

просто фермеры, пришедшие поглазеть на занятное зрелище.

   Но Клайд сразу заметил, что несколько репортеров и  художников,  изучая

его, делают наброски и заметки, - и кровь хлынула ему в лицо,  потому  что

он ощущал на себе их пронзительные взгляды и так же  отчетливо  слышал  их

едкие слова, как и скрип их перьев. И все это для газет - его побледневшее

лицо, дрожащие руки, - от этих людей ничто не укроется...  и  его  мать  в

Денвере и все в Ликурге прочтут и увидят... узнают, как  он  посмотрел  на

Олденов и как они посмотрели на него, а он не выдержал и  отвел  глаза.  И

все же... все же...  надо  взять  себя  в  руки,  выпрямиться,  посмотреть

вокруг, иначе Джефсон будет его презирать.

   И Клайд снова постарался овладеть собой и  побороть  страх;  он  поднял

голову и осмотрелся.

   И сейчас же он увидел у стены, рядом с высоким окном, того, кого боялся

увидеть, - Трейси Трамбала; очевидно, он заинтересовался  этим  делом  как

юрист, а может быть, его привело сюда просто любопытство  или  что  угодно

еще, только, конечно, не жалость и не сочувствие к Клайду, -  но  сегодня,

во всяком случае, он был в зале суда; к счастью, в эту минуту  он  смотрел

не на Клайда, а на Мейсона,  который  задавал  какие-то  вопросы  толстому

присяжному. А рядом с Трейси - Фредди  Сэлс;  близорукие  глаза  его  были

скрыты за сильными очками с толстыми стеклами,  и  он  смотрел  в  сторону

Клайда, но, должно быть, не видел  его,  -  во  всяком  случае,  ничем  не

показал, что видит. О, какая пытка!"

   А в пятом ряду от них, с другой стороны,  -  мистер  и  миссис  Гилпин,

которых, разумеется, отыскал Мейсон. Но что они  могут  показать?  Что  он

бывал у Роберты в ее комнате,  которую  она  у  них  снимала?  И  что  это

делалось тайно? Это, конечно, скверно. И еще мистер и миссис Ньютон!  Чего

ради их вызвали свидетелями?  Пожалуй,  чтобы  они  рассказали,  как  жила

Роберта до встречи с ним? И эта Грейс Марр, - он ее часто видел мимоходом,

но говорил с нею, в сущности, только раз, на озере Крам; Роберта ее совсем

не  любила.  Что  она  скажет?  Конечно,  она  может  рассказать,  как  он

познакомился с Робертой, но что еще? А за ними - нет, не может быть!  -  и

все же... да... конечно, это Орин Шорт, тот самый, от которого он узнал  о

докторе Глене. Ну и ну! Шорт, пожалуй, расскажет об этом... без  сомнения,

расскажет. Как люди ухитряются все помнить! Ему и в голову  не  приходило,

что так будет.

   А вот, немного ближе третьего окна отсюда, но дальше, чем  эта  ужасная

семья Олденов, - громадный бородатый человек,  похожий  на  квакера  былых

времен, ставшего бандитом; его зовут Хейт. Он допрашивал  Клайда  в  Бухте

Третьей мили и потом в тот день, когда его против  воли  возили  на  озеро

Большой Выпи. Да, это следователь. А рядом - хозяин гостиницы, заставивший

тогда Клайда записаться в книге приезжающих. И лодочник, у которого  Клайд

нанял лодку. И высокий, тощий проводник, который  вез  их  с  Робертой  со

станции Ружейной на  озеро  Большой  Выпи,  -  смуглый,  жилистый,  грубый

парень; теперь он уставился на Клайда своими маленькими, глубоко  сидящими

звериными глазами. Он наверняка расскажет все  подробности  их  поездки  к

озеру. Вспомнит ли он нервозность Клайда в тот день и его нелепые  выходки

так же ясно, как помнит  сейчас  сам  Клайд?  И  если  вспомнит,  как  это

повлияет на  версию  о  нравственном  переломе,  который  он  пережил?  Не

поговорить ли об этом еще раз с Джефсоном?

   Но Мейсон, Мейсон! Какой он упрямый! Какой энергичный! Сколько труда он

должен был положить на то, чтобы собрать сюда всех этих людей - всех,  кто

может свидетельствовать против Клайда! И вот сейчас, когда Клайд  взглянул

на  него,  он  заявляет  (наверно,  уже  в  десятый  раз,  но  без  особых

результатов, так как скамья Присяжных все еще пустует):

   - Приемлем для народа!

   И неизменно при этих словах Джефсон  слегка  поворачивается  в  сторону

Белнепа и, не глядя на него, говорит:

   - Не подходит нам, Элвин. Сух и неподатлив.

   Тогда Белнеп мягко и вежливо дает отвод присяжному  -  и  почти  всегда

успешно.

   Потом  наконец  -  какое  облегчение!  -  клерк  громко,  пронзительным

старческим голосом  объявляет  перерыв  до  двух  часов  дня.  И  Джефсон,

улыбаясь, говорит:

   - Ну вот, Клайд, это первый раунд. Не так уж сложно и не  так  страшно,

правда? А теперь подите и основательно пообедайте, хорошо? После  перерыва

все будет так же длинно и скучно.

   Тем временем  Краут,  Сиссел  и  остальные  конвоиры  подошли  ближе  и

окружили Клайда. И снова - толпа, давка, возгласы: "Вот он! Вот  он  идет!

Вот, вот!" Рослая толстая женщина  пробралась  почти  вплотную  к  нему  и

крикнула ему прямо в лицо: "Дайте мне поглядеть на него! Я хочу хорошенько

разглядеть вас, молодой человек! У меня тоже есть две дочки".

   Но никто из его знакомых из Ликурга и с Двенадцатого озера, которых  он

заметил среди публики, не подошел к нему. И, конечно, нигде не было  видно

Сондры. Белнеп и Джефсон не раз уверяли его, что она не появится на  суде.

Даже ее имя не будет упомянуто, если это окажется возможным. И Грифитсы  и

Финчли против того, чтобы на нее ссылаться.

 

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru