Глава  3    ( Книга 1)

 

   Одно событие, удручающе подействовав на всю семью Грифитсов, усилило  и

мрачное настроение Клайда как раз в то время, когда он  пытался  прийти  к

какому-то практическому решению: его сестра  Эста  (он  был  к  ней  очень

привязан, хотя и имел с нею  мало  общего)  убежала  из  дому  с  актером,

который приезжал на гастроли в местный театр и мимоходом увлекся ею.

   Нужно  сказать,  что  Эста,  хоть  и  получила   строгое   нравственное

воспитание и бывала порой преисполнена  религиозного  пыла,  была  все  же

просто чувственной и безвольной девушкой: она еще не понимала себя и  сама

не знала, чего хочет. Обстановка, в которой жила  Эста,  была  ей  глубоко

чужда. Подобно огромному  большинству,  исповедующему  религию  только  на

словах, она затвердила все догматы веры в раннем  детстве,  сама  того  не

замечая, а смысл этих ежедневно повторяемых слов  и  поныне  оставался  ей

непонятен. От  необходимости  думать  самостоятельно  она  была  избавлена

родительскими наставлениями, законом или "откровением", и до тех пор, пока

со всем этим не столкнулись другие теории, другие положения,  внешние  или

даже внутренние побуждения, она была достаточно защищена.  Но  можно  было

заранее сказать, что едва лишь такое столкновение произойдет,  религиозные

верования, не основанные на ее собственном убеждении и  не  вытекавшие  из

особенностей ее характера, не выдержат и первого толчка. Мысли  и  чувства

Эсты, как и ее брата Клайда, постоянно вертелись вокруг любви, приятной  и

легкой  жизни  -  вещей,  вряд  ли  совместимых  с   религиозными   идеями

самоотречения и самопожертвования. Весь ее внутренний мир и все  ее  мечты

противоречили этим требованиям религии.

   Но у нее не было ни силы Клайда,  ни  его  сопротивляемости,  Она  была

пассивной натурой, со  смутным  влечением  к  красивым  платьям,  шляпкам,

туфелькам, лентам и к прочей мишуре, а религия  запрещала  ей  мечтать  об

этом. По утрам и днем после школы, а иной раз и вечером она  проходила  по

длинным оживленным улицам. Ей  нравились  девушки,  гуляющие  под  руку  и

шепотом поверяющие друг другу какие-то секреты; нравились юноши, - под  их

дурачествами и забавной неугомонностью, свойственной  молодому  животному,

чувствовались сила и значение того настойчивого, инстинктивного стремления

найти себе пару, которое таится за всеми  мыслями  и  поступками  молодого

существа. И когда Эста порою замечала где-нибудь на углу  или  в  подъезде

влюбленную пару или  встречала  томный,  испытующий  взгляд  какого-нибудь

искателя приключений, в ней самой поднималось  смутное  волнение,  нервный

трепет, громко говоривший в пользу всех зримых и осязаемых радостей земной

жизни, а не в пользу бесплотных радостей неба.

   И взгляды юношей пронизывали ее, как невидимые  лучи,  потому  что  она

была хороша собою и с каждым  часом  становилась  все  привлекательнее.  И

влечение молодых людей пробуждало в ней отклик, вызывало те  преобразующие

химические  реакции,  которые  лежат  в  основе  всей   нравственности   и

безнравственности мира.

   Однажды, когда она возвращалась  домой  из  школы,  какой-то  фатоватый

молодой человек заговорил с нею, потому  что  она,  казалось,  всем  своим

видом вызывала на это. И мало что могло бы остановить ее, так как она была

хоть и не страстной, но податливой натурой. Однако дома ее так муштровали,

внушая, сколь необходимо блюсти скромность, сдержанность, чистоту  и  тому

подобное, что,  по  крайней  мере  в  данном  случае,  не  было  опасности

немедленного падения. Но за этой первой  атакой  последовали  другие,  она

стала принимать ухаживания или не так быстро убегала,  и  постепенно  была

разрушена та стена сдержанности, которую воздвигло данное  ей  воспитание.

Она стала скрытной и утаивала от родителей свои похождения.

   Случалось,  молодые  люди,  не  слушая  ее  протестов,  провожали   ее,

заговаривали с ней. Они победили ту чрезмерную  робость,  которая  вначале

помогла ей отстранять  их.  Она  стала  желать  новых  встреч,  мечтать  о

какой-то радостной, чудесной, беззаботной любви.

   Так медленно, но неудержимо росли в ней эти настроения и желания,  -  и

тут наконец появился этот актер,  один:  из  тех  тщеславных,  красивых  и

грубых мужчин, у которых только и есть, что уменье  одеваться  да  внешний

лоск, но нет ни на грош  нравственности,  вкуса,  учтивости  или  хотя  бы

подлинной нежности; зато в нем было много мужского обаяния, и он сумел  за

одну неделю, после нескольких встреч, так вскружить голову Эсте,  что  она

оказалась всецело в его власти. А он, в сущности, был почти  равнодушен  к

ней. Для этого пошляка она была просто одной из многих девчонок - довольно

хорошенькая, явно чувственная и неопытная  дурочка,  которую  можно  взять

несколькими  нежными  словами,  -  надо  лишь  притвориться  влюбленным  и

пообещать ей в будущем, когда она станет его женой, счастливую, привольную

жизнь да поездки по новым местам.

   Но ведь те же слова твердил бы и настоящий влюбленный, который  остался

бы верен навсегда. Она должна сделать только одно, уверял он: уехать с ним

и  стать  его  женой  сейчас  же,  немедля.  К  чему  промедления,   когда

встречаются люди, созданные друг для друга. Здесь,  в  этом  городе,  есть

препятствия к их браку,  -  он  не  может  объяснить,  какие  именно,  это

касается его друзей; но в Сент-Луисе у него есть друг пастор,  который  их

обвенчает. У нее будут новые красивые платья, каких она еще никогда  и  не

видела, восхитительные приключения, любовь. Она будет путешествовать с ним

и увидит огромный мир. У нее не будет никаких забот и тревог, ей  придется

заботиться только о нем... Для  нее  все  это  было  правдой  -  словесным

выражением искренней страсти; для него же это был старый и удобный  способ

обольщения, которым он часто пользовался и раньше, и небезуспешно.

   И за одну неделю, в течение  которой  они  встречались  урывками  -  то

утром, то днем, то вечером, это нехитрое колдовство увенчалось успехом.

   Как-то в апреле в субботу Клайд довольно поздно  вернулся  домой  после

дальней  прогулки  (он  предпринял  ее,  чтобы  избежать   обычных   своих

обязанностей во время субботнего молитвенного собрания)  и  нашел  отца  и

мать в тревоге: Эста исчезла. Она по обыкновению играла на органе  и  пела

во время этого собрания и казалась такой же, как всегда. Потом ушла в свою

комнату, сказав, что чувствует себя  не  совсем  хорошо  и  рано  ляжет  в

постель. Но в одиннадцать часов, как раз перед возвращением  Клайда,  мать

случайно заглянула к ней в комнату и обнаружила, что ее  нет  ни  там,  ни

где-либо поблизости. Какая-то перемена в комнате - не видно было платьев и

некоторых мелочей, исчез  старый  чемодан  -  привлекла  внимание  матери.

Обыскали весь дом и убедились, что Эсты нигде нет;  тогда  Эйса  вышел  на

улицу и прошел по ней из конца в конец. Эста иногда гуляла одна или просто

выходила в свободное время посидеть под окнами миссии.

   Но и эти поиски были тщетны. Тогда Клайд и отец прошли до угла и дальше

по Миссури-авеню. Эсты нигде не было. В полночь они вернулись, и  волнение

в доме, разумеется, усилилось.

   Сперва предположили, что Эста, ничего не сказав, отправилась куда-то на

прогулку; но  когда  часы  пробили  половину  первого,  потом  час,  потом

половину второго, а Эсты все не было, они уже хотели дать знать в полицию.

Но тут Клайд, войдя в комнату сестры, увидел  на  ее  узенькой  деревянной

кровати приколотую к подушке записку -  послание,  ускользнувшее  от  глаз

матери.  Он  кинулся  к  ней,  охваченный  предчувствием;  он  ведь  часто

спрашивал себя, каким способом  известит  родителей,  если  решится  тайно

уехать от них: он знал, что они по доброй воле никогда  его  не  отпустят,

если только сами не предусмотрят все до мелочей. А теперь исчезла Эста,  и

вот записка от нее, - конечно, такая же, какую мог бы оставить и он. Клайд

нетерпеливо схватил ее, спеша прочитать, но  в  это  мгновение  в  комнату

вошла мать и, увидев у него в руках листок бумаги, воскликнула:

   - Что это? Записка? От нее?

   Он протянул ей записку, мать  развернула  ее  и  быстро  прочла.  Клайд

заметил, как  широкое  строгое  лицо  матери,  всегда  красновато-смуглое,

побелело, когда она повернулась к дверям.  Крупный  рот  сжался  в  резкую

прямую линию. Большая сильная рука, державшая на весу  маленькую  записку,

чуть-чуть дрожала.

   - Эйса! - позвала она, входя в соседнюю комнату, где ждал муж; курчавые

седеющие волосы на его круглой голове растрепались. - Прочти это!

   Клайд, последовавший  за  матерью,  увидел,  как  отец  нервно  схватил

записку пухлой рукой, и  его  старческие,  вялые,  обмякшие  губы  странно

задвигались. Всякий, кто хорошо знал его, сказал бы, что  именно  с  таким

видом Эйса и прежде принимал суровые удары судьбы.

   - Тц! Тц! Тц! - только это он сначала и произнес -  звук,  показавшийся

Клайду весьма мало выразительным. Новое: "Тц!  Тц!  Тц!"  -  и  Эйса  стал

покачивать головой из  стороны  в  сторону.  Затем  со  словами:  "Как  ты

думаешь, почему она это сделала?" - он повернулся и уставился на  жену,  а

та в ответ беспомощно смотрела на него. Затем он принялся расхаживать взад

и вперед по  комнате,  заложив  руки  за  спину,  делая  короткими  ногами

неестественно  большие  шаги  и   покачивая   головой,   и   снова   издал

бессмысленное: "Тц! Тц! Тц!"

   Миссис Грифитс всегда сильнее чувствовала, живее на все отзывалась, чем

ее муж, - и теперь,  в  этом  тяжелом  испытании,  она  вела  себя  иначе,

естественнее. Какое-то возмущение, недовольство судьбой вместе  с  видимым

физическим страданием, казалось, тенью прошло по ее лицу. Как  только  муж

встал, она протянула руку и, взяв у него записку, впилась в  нее  глазами;

на лице ее появилось жесткое, но в то же время страдальческое выражение. У

нее был вид крайне взволнованного  и  раздосадованного  человека,  который

силится  и  не  может  распутать  какой-то   узел,   старается   сохранить

самообладание и не жаловаться и все-таки жалуется горько и гневно.  Позади

были долгие годы слепой веры и служения религии, и потому ее ограниченному

уму представлялось, что она по справедливости  должна  быть  избавлена  от

такого горя. Где же был ее бог, ее Христос, в час, когда совершалось столь

очевидное зло? Почему он ей  не  помог?  Как  он  это  объяснит?  Где  его

библейские обеты? Его вечное руководство? Его прославленное милосердие?

   Клайд видел, что перед лицом такого огромного несчастья ей трудно найти

ответ, - по крайней мере, сразу. Но в конце концов - Клайд  был  уверен  -

ей, несомненно, это удастся. Ибо и она и  Эйса,  как  и  все  фанатики,  в

каком-то ослеплении упорно отделяли бога от зла, ошибок и несчастий,  хотя

и признавали за ним, несмотря ни на  что,  высшее  могущество.  Они  будут

искать корень зла в чем-то другом - в  какой-то  коварной,  предательской,

лживой силе, которая наперекор божественному  всеведению  и  всемогуществу

соблазняет и обманывает людей,  и  в  конце  концов  найдут  объяснение  в

греховности и испорченности человеческого сердца - сердца, которое  создал

бог, но которым он не управляет, ибо не хочет управлять.

   Но сейчас только боль и гнев бушевали в сердце матери; и все же ее губы

не кривились судорожно, как у Эйсы, и в глазах не  было  такого  глубокого

отчаяния, как у него. Она отступила на шаг, снова почти сердито перечитала

письмо и сказала Эйсе:

   - Она сбежала с кем-то, но не сообщает...

   И вдруг остановилась, вспомнив о присутствии  детей:  Клайд,  Джулия  и

Фрэнк - все были здесь, и все  напряженно,  с  любопытством  и  недоверием

смотрели на мать.

   - Поди сюда, - сказала она мужу, - мне нужно поговорить с тобой.  А  вы

все шли бы спать,  -  прибавила  она,  обращаясь  к  детям,  -  мы  сейчас

вернемся.

   Вместе с Эйсой она быстро прошла в маленькую  комнатку,  примыкавшую  к

залу  миссии.  Дети  услышали,  как  щелкнул  выключатель,  как   родители

заговорили вполголоса, и все  трое  многозначительно  переглянулись,  хотя

Фрэнк был слишком мал (ему было всего десять лет),  чтобы  понять  толком,

что произошло. Даже Джулия вряд ли вполне понимала значение  случившегося.

Но Клайд, больше знакомый с жизнью, услышав фразу матери: "Она  сбежала  с

кем-то", - прекрасно все понял. Эсте опостылело все это так же, как и ему.

Может быть, она убежала с одним из тех франтов, которых он видел на улицах

с красивыми девушками? Но куда! И что это за  человек?  В  записке  что-то

сказано, но мать не позволила прочитать ее. Слишком быстро  отняла.  Жаль,

что не удалось втихомолку первому в нее заглянуть.

   - Как ты думаешь, она совсем убежала? - с сомнением спросил он  Джулию,

когда родители ушли. Джулия казалась бледной и растерянной.

   - Откуда я знаю! - ответила она с досадой: горе  родителей  и  вся  эта

таинственность взволновали ее не меньше, чем  поступок  Эсты.  -  Она  мне

ничего не говорила. Я думаю, ей было совестно.

   Джулия, более сдержанная и спокойная, чем Эста  и  Клайд,  всегда  была

ближе к родителям и потому теперь огорчилась больше других детей.  Правда,

она не вполне понимала, что произошло, но кое-что подозревала, потому  что

и она иногда разговаривала с другими  девочками,  но  только  сдержанно  и

осторожно. Больше всего ее сердило, что Эста выбрала такой способ оставить

семью: убежала из дому тайком от родителей, от братьев, от нее,  причинила

родителям такое страшное горе! Это ужасно! Воздух был насыщен несчастьем.

   Родители совещались  в  маленькой  комнатке,  а  Клайд  сидел,  глубоко

задумавшись: напряженно и пытливо он размышлял о  жизни.  Что  же  сделала

Эста? Неужели это, как он со страхом  предполагал,  один  из  тех  ужасных

побегов, одна из тех не  слишком  красивых  любовных  историй,  о  которых

постоянно шептались мальчишки на улицах и в школе? Какой позор, если  так!

Она, пожалуй, никогда не вернется. Сбежала с каким-то  мужчиной.  В  этом,

конечно, кроется  что-то  позорное  и  дурное  для  девушки,  так  как  он

постоянно слышал, что все приличные отношения  между  юношей  и  девушкой,

между мужчиной и женщиной всегда приводят к  одному  -  к  браку.  И  вот,

вдобавок ко всем прочим несчастьям их семьи, Эста пошла на такое! Конечно,

их жизнь, и без того достаточно мрачная, станет теперь еще мрачнее.

   Вскоре вернулись родители. В лице миссис Грифитс, все еще напряженном и

расстроенном, что-то изменилось: быть может,  в  нем  было  теперь  меньше

отчаяния, больше безнадежной покорности.

   - Эста решила уехать от нас, во всяком случае, на время, - сказала она,

видя, что дети с любопытством ждут  объяснений.  -  Вы  не  должны  о  ней

тревожиться и много думать об этом. Я уверена,  что  она  через  некоторое

время вернется. Пока, по некоторым причинам, она  пошла  своим  путем.  Да

будет воля господня! ("Благословенно имя  господа",  -  вставил  Эйса.)  Я

думала, что она была счастлива среди нас, но,  по-видимому,  я  ошибалась.

Как видно, она должна сама узнать жизнь. (Здесь  Эйса  опять  издал  свое:

"Тц! Тц! Тц!") Но мы не должны думать о ней  плохо.  Это  ни  к  чему.  Да

руководит нами лишь любовь и доброта.

   Однако она сказала это с некоторой суровостью,  противоречившей  смыслу

ее слов; голос ее звенел.

   - Мы можем только надеяться,  что  она  скоро  поймет,  как  безумен  и

легкомыслен ее поступок, и вернется домой. Она не может быть счастлива  на

том пути, на который вступила. Это не путь господа  и  не  его  воля.  Она

слишком молода и  впала  в  заблуждение.  Но  мы  ее  прощаем.  Мы  должны

простить. Наши сердца всегда будут открыты  для  нее,  будут  преисполнены

любви и нежности.

   Она говорила, словно обращаясь к большой аудитории, но голос ее  звучал

сурово и печально, лицо было холодное, застывшее.

   - Теперь идите спать. Нам остается лишь  уповать  на  милость  божию  и

молиться утром, в полдень и вечером, чтобы никакое зло не постигло ее. Да,

хотела бы я, чтобы она этого не делала, - прибавила она без  всякой  связи

со всей предыдущей речью, очевидно, думая не о стоящих перед нею детях,  а

только об Эсте.

   Но Эйса!

   "Что это за отец?" - часто думал впоследствии Клайд.

   Кроме собственного горя, он, казалось, еще способен был заметить  более

глубокое горе жены, - но ничего больше!  Все  это  время  он  бессмысленно

стоял, склонив голову набок, - коротенький, седой, курчавый, ничтожный.

   - Да будет благословенно имя господне, - вставлял он время от  времени.

- Мы не должны закрывать перед Эстой наши сердца. Да,  да,  мы  не  должны

осуждать. Мы должны  лишь  уповать  на  лучшее.  Да,  да!  Хвала  господу!

Восхвалим господа! Аминь! О да! Тц! Тц! Тц!

   - Если кто-нибудь спросит, где Эста, - после  паузы  продолжала  миссис

Грифитс,  даже  не  взглянув  в  сторону  своего  супруга  и  обращаясь  к

обступившим ее детям, - мы должны будем сказать, что  она  уехала  к  моим

родным в Тонаванду. Это не совсем так, но мы ведь и сами не знаем  правды,

не знаем точно, где она... к тому же она может скоро вернуться. Значит, мы

не должны говорить о ней ничего плохого, пока не узнаем всего.

   - Да, хвала господу, - слабо откликнулся Эйса.

   - Если кто-нибудь спросит о ней, пока нам  самим  ничего  не  известно,

надо отвечать так, как я сказала.

   - Конечно, - сказал Клайд услужливо, а Джулия прибавила:

   - Хорошо.

   Миссис Грифитс замолчала и строго, но в то же время  как  бы  виновато,

посмотрела на детей. Эйса снова издал: "Тц! Тц! Тц!" - и  детей  отправили

спать.

   Клайду очень хотелось узнать, что же было  в  письме  Эсты,  но  он  на

долгом опыте убедился, что мать ничего  не  скажет  ему,  если  не  сочтет

нужным; и он ушел в свою комнату, чувствуя,  что  устал.  Почему  родители

больше не ищут Эсту, если есть надежда ее найти? Где она теперь, вот в эту

минуту? Где-нибудь в пути, в поезде? Очевидно, она  не  желает,  чтобы  ее

нашли. Наверно, ей было здесь так  же  невыносимо,  как  и  ему.  Еще  так

недавно он сам думал уйти  куда-нибудь  из  дому,  представлял  себе,  как

отнеслась бы к этому семья, и вот сестра опередила его. Как  это  повлияет

на его решение и на его поступки в будущем? По правде говоря, несмотря  на

горе отца и матери, Клайд не мог считать уход сестры таким уж  несчастьем,

- во всяком случае, не самый уход. Это просто лишнее доказательство, что в

доме не все благополучно. Вся деятельность миссии  ничего  не  значит.  Во

всех этих религиозных чувствах и разговорах тоже мало толку. Они не спасли

Эсту. Очевидно, она, так же как и он, не особенно верила во все это.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru