Глава  13    ( Книга 1)   

 

   Так продолжалось по меньшей мере  четыре  месяца.  После  того  первого

вечера  Клайд  значительную  часть  своего  свободного  времени   посвящал

Гортензии, пытаясь заинтересовать ее в такой же мере, в какой она, видимо,

интересовалась другими молодыми людьми. А между тем он не мог бы  сказать,

способна ли она по-настоящему привязаться к кому-нибудь одному,  но  и  не

мог поверить, чтобы у нее  были  со  всеми  только  невинные  товарищеские

отношения. Однако она была так соблазнительна, что он с ума  сходил:  если

его худшие подозрения справедливы, быть может, в конце концов она окажется

благосклонной и к нему.  Он  был  так  одурманен  чувственной  атмосферой,

окутывавшей Гортензию, ее изменчивостью, желанием, явственно сквозившим  в

ее жестах, настроениях, голосе, манере одеваться, что и  подумать  не  мог

отказаться от нее.

   Словом, он глупо бегал за ней. А  она,  видя  это,  не  подпускала  его

близко, порой избегала, заставляла его  довольствоваться  жалкими  крохами

своего внимания и вместе с тем милостиво  посвящала  в  подробности  своих

увеселений в обществе других молодых людей. Он чувствовал, что не в  силах

больше вот так бегать за нею, и в ярости давал себе слово  прекратить  эти

встречи. Право, ничего хорошего у него с  нею  не  выйдет.  Но  при  новом

свидании, видя то же холодное  равнодушие  в  каждом  ее  слове  и  каждом

поступке, он терял мужество и не в силах был порвать свои оковы.

   И при этом Гортензия не стеснялась говорить ему, что из вещей ей  нужно

и что хотелось бы иметь; сперва это были мелочи: новая пуховка для  пудры,

губная помада, коробка пудры или флакон духов.  Потом  она  осмелела  и  в

разное время, под разными предлогами говорила Клайду  о  сумках,  блузках,

туфельках, чулках, шляпе, которые она с удовольствием купила  бы,  будь  у

нее деньги; меж тем  она  не  шла  на  уступки,  отделываясь  уклончивыми,

мимолетными ласками, изредка с томным  видом  разрешая  обнять  себя;  эта

томность много обещала, но обещанное никогда не сбывалось. И Клайд,  чтобы

снискать ее расположение и доверие, покупал  все  эти  вещи,  хотя  подчас

из-за того, что происходило у него в семье, эти  траты  были  ему  не  под

силу. Однако к концу четвертого месяца он стал понимать,  что  очень  мало

продвинулся вперед:  благосклонность  Гортензии  так  же  далека  от  него

сейчас, как и в начале их  знакомства.  Словом,  он  жил  в  лихорадочной,

мучительной погоне за  нею  без  сколько-нибудь  определенной  надежды  на

награду.

   А тем временем в доме Грифитсов по-прежнему царили органически присущие

всем членам этой семьи беспокойство и подавленность. С исчезновением  Эсты

начался период уныния, и ему не видно было  конца.  Для  Клайда  положение

осложнялось   мучительно   дразнящей,   больше   того    -    раздражающей

таинственностью, ибо  ни  одни  родители  не  могли  бы  проявить  большую

щепетильность, чем Грифитсы, в тех  случаях,  когда  в  семье  происходило

что-либо, связанное с вопросами пола. И особенно это относилось к тайне, с

некоторых пор окружавшей Эсту. Она сбежала. И не вернулась.  И,  насколько

знали Клайд и остальные дети, от нее не было никаких вестей. Однако  Клайд

заметил, что  после  первых  недель  ее  отсутствия,  когда  мать  и  отец

чрезвычайно тревожились, мучаясь вопросами - где она и  почему  не  пишет,

они вдруг перестали  волноваться  и  как  будто  примирились  с  тем,  что

произошло: по крайней мере они уже не так  терзались  положением,  которое

прежде казалось совершенно безнадежным. Он не мог этого  понять.  Перемена

была очень заметна, и, однако, никто не  сказал  ни  слова  в  объяснение.

Немного позже Клайд заметил, что  мать  с  кем-то  переписывается,  а  это

бывало не часто: у нее почти не было знакомств и деловых связей, и  письма

она получала или писала очень редко.

 

 

   Однажды,  вскоре  после  того,  как  Клайд  стал   работать   в   отеле

"Грин-Дэвидсон",  он  пришел  домой  раньше  обычного   и   застал   мать,

склонившуюся над письмом, очевидно только что полученным  и  очень  важным

для нее. И, вероятно, в нем было что-то секретное, так как при виде Клайда

мать тотчас прекратила  чтение,  торопливо  и  нервно  встала  и  отложила

письмо, ничего не объясняя. Но Клайд почему-то  -  может  быть,  чутьем  -

понял, что это письмо от Эсты. Он не был уверен. Он стоял далеко и не  мог

узнать почерка. Но как бы то ни было, мать ничего потом не сказала ему  об

этом письме. Выражение ее лица говорило, что она не желает  расспросов,  и

столько сдержанности было в их отношениях, что Клайду и в голову не пришло

расспрашивать. Он просто удивился, а потом почти забыл об этом случае.

   Через месяц или немного больше, когда он уже неплохо освоился с работой

в отеле и увлекся Гортензией Бригс, мать вдруг обратилась к нему  с  очень

странным вопросом. Однажды, когда он только что  вернулся  с  работы,  она

позвала его в зал миссии. Не объясняя для чего ей это нужно, и  не  говоря

прямо, что теперь Клайд, по ее мнению, более или менее в состоянии  помочь

ей, мать сказала, пристально и с волнением глядя на него:

   - Клайд, ты не знаешь, как бы мне достать сейчас сто долларов?

   Клайд был  так  удивлен,  что  едва  мог  поверить  своим  ушам:  всего

несколько недель назад заговорить с ним о сумме большей,  чем  четыре-пять

долларов, было бы совершенной нелепостью. Мать это  знала.  А  теперь  она

обращалась к нему, словно подозревая, что он может достать для  нее  такие

большие деньги. И правильно, ведь его одежда и весь его вид говорили,  что

для него наступили лучшие дни.

   Прежде всего он подумал об одном: конечно, мать заметила, как он одет и

какой образ жизни ведет, и  пришла  к  убеждению,  что  он  обманывает  ее

относительно размеров своего заработка.  И  отчасти  это  было  верно;  но

поведение Клайда  в  последнее  время  так  изменилось,  что  матери  тоже

пришлось совсем изменить свое с ним  обращение:  она  теперь  сомневалась,

удастся ли ей в дальнейшем сохранить свою  власть  над  ним.  В  последнее

время - с тех пор как он поступил на новое место - ей почему-то  казалось,

что он стал благоразумнее, увереннее в себе, меньше поддается сомнениям  и

намерен жить по-своему и сам за себя отвечать. Это  ее  немало  тревожило,

но, с другой стороны, нравилось ей. Чувствительная  и  беспокойная  натура

Клайда  всегда  была  загадкой  для   матери,   и   видеть   его   наконец

самостоятельным - это уже кое-что; правда, замечая,  каким  он  становится

франтом, она порою тревожилась и с недоумением спрашивала  себя:  в  какую

компанию он попал? Но, поскольку работа в отеле отнимала у него так  много

времени, а весь  свой  заработок  он,  очевидно,  тратил  на  одежду,  она

считала, что у нее нет оснований жаловаться. Еще одно опасение мелькало  у

нее: не ведет ли он себя слишком эгоистично, не чересчур  ли  заботится  о

собственном  благополучии.  Но,  зная,  как  долго  он  был  лишен  всяких

удовольствий, она не могла слишком сурово порицать его теперь  за  желание

развлечься.

   Клайд смотрел на мать, не вполне понимая, что у нее на уме.

   - Но где же я достану сто долларов, мама?!  -  воскликнул  он.  Он  уже

видел мысленно, как в результате  таких  вот  неслыханных  и  необъяснимых

требований иссякает только что обретенный им источник богатства, и на  его

лице отразилось огорчение и недоверие.

   - Я и не думала, что ты можешь  достать  для  меня  всю  эту  сумму,  -

деликатно ответила миссис Грифитс. - У меня  есть  план,  я  надеюсь  сама

достать большую часть денег. Я только хочу, чтобы ты посоветовал мне,  как

добыть остальное. Я не хотела бы обращаться  к  твоему  отцу,  если  этого

можно избежать, а ты становишься уже достаточно  взрослым,  чтобы  немного

помочь мне. - Она с интересом и одобрением смотрела на Клайда. -  Отец  не

силен в деловых вопросах, - продолжала она, - и  у  него  без  того  много

забот.

   Она устало провела широкой ладонью по лбу; Клайд видел, что она  попала

в очень затруднительное положение, и ему стало жаль ее, хоть он и не знал,

в чем  дело.  Притом,  помимо  нежелания  расстаться  с  деньгами,  в  нем

заговорило любопытство: для чего все это? Сто долларов! Вот так номер!

   - Я тебе скажу, какой у меня план, - после паузы прибавила мать. -  Мне

необходимы сто долларов, но я не могу сейчас сказать  тебе,  да  и  никому

другому, для чего, и ты меня не спрашивай.  Вот  здесь,  в  столе,  старые

золотые часы отца и мое золотое кольцо и  булавка.  Если  их  продать  или

заложить, за все должны дать двадцать пять долларов, не меньше. Потом есть

еще мои серебряные ножи и вилки, и  серебряное  блюдо,  и  кувшин.  (Клайд

хорошо знал эти реликвии.) Одно это блюдо стоит двадцать пять долларов.  Я

думаю, за них тоже дадут долларов двадцать или двадцать пять. Если  бы  ты

нашел где-нибудь по соседству с твоим отелем хороший ломбард и заложил  бы

все это и если бы потом ты некоторое время давал мне лишних пять  долларов

в неделю... (Лицо Клайда вытянулось.) Я могла бы  попросить  одного  моего

друга - мистера Мерча, ты его знаешь, он бывает у нас в миссии, - одолжить

мне столько, сколько не хватит до сотни, а потом я смогу возвращать ему из

тех денег, которые ты будешь мне давать. И у меня самой есть еще  долларов

десять.

   Она посмотрела на Клайда так, словно хотела сказать:  "Надеюсь,  ты  не

оставишь меня в беде", - и Клайд смягчился, хотя все это  и  значило,  что

теперь он не сможет, как рассчитывал, тратить на себя весь свой заработок.

Он согласился отнести вещи в ломбард и давать матери на  пять  долларов  в

неделю больше до тех пор, пока не будет выплачен долг. И все же он не  мог

подавить невольную досаду. Так недавно он стал прилично зарабатывать  -  и

вот мать требует все больше и больше. Уже десять долларов в неделю!  Вечно

у них что-нибудь не ладится, думал Клайд, вечно им что-нибудь нужно, и нет

никакой уверенности, что потом не будет еще новых требований.

   Он взял вещи, снес их в самый солидный ломбард, какой только  нашел,  и

взял предложенные ему за все сорок пять долларов. Стало  быть,  с  десятью

долларами матери получается пятьдесят пять, еще сорок пять  она  займет  у

мистера Мерча - и будет сотня. Это значит, что в течение девяти недель ему

придется отдавать ей по десять долларов вместо пяти. Теперь, когда ему так

хотелось жить совсем иначе, чем прежде, хорошо одеваться и  не  отказывать

себе в удовольствиях, это открытие очень мало радовало его. Тем  не  менее

он решил выполнить просьбу матери. В конце концов, он кое-чем  ей  обязан.

Она принесла в прошлом немало жертв ради него и остальных детей, и  он  не

решался быть слишком большим эгоистом. Это было бы непорядочно.

   И еще одна мысль упорно приходила ему на ум: если  мать  и  отец  будут

рассчитывать на его денежную помощь, они станут больше  с  ним  считаться.

Прежде всего ему должны позволить поздно возвращаться  домой  по  вечерам.

Притом он одевался за свой счет и столовался в отеле,  -  а  это,  как  он

понимал, значительно сокращало расходы родителей.

   Однако  вскоре  перед  Клайдом  возникла  новая  задача.  Вот  как  это

произошло.

   Как-то после истории со ста долларами  он  случайно  встретил  мать  на

Монтроз-стрит, одной из беднейших улиц в городе; Монтроз-стрит тянулась  к

северу от улицы Бикел, где жили Грифитсы, и представляла  собой  два  ряда

деревянных двухэтажных домишек: тут сдавались внаем квартиры  без  мебели.

Даже Грифитсы, при всей своей бедности, сочли бы унижением  поселиться  на

такой улице. Мать спустилась с крыльца одного из домишек, несколько  менее

ветхого, чем другие; в окне нижнего этажа была  выставлена  бросавшаяся  в

глаза табличка: "Меблированные  комнаты".  Потом,  не  оборачиваясь  и  не

замечая Клайда, шедшего по другой стороне улицы, она направилась к другому

такому же дому, в нескольких шагах от  первого:  тут  тоже  было  вывешено

объявление о сдаче меблированных комнат. Мать  внимательно  оглядела  дом,

потом поднялась на крыльцо и позвонила.

   Клайду сперва показалось, что мать разыскивает кого-то, не  зная  точно

адреса. Но, перейдя улицу как раз в ту минуту,  когда  хозяйка  приоткрыла

дверь, он услышал, как мать спросила:

   - У вас есть свободная комната?

   - Да, - был ответ.

   - С ванной?

   - Нет, но ванна есть во втором этаже.

   - Какая цена?

   - Четыре доллара в неделю.

   - Можно посмотреть?

   - Пожалуйста, войдите.

   Миссис Грифитс как будто колебалась. А Клайд в это время стоял внизу, в

нескольких шагах от нее, и смотрел вверх, ожидая, когда  она  обернется  и

узнает его. Но она вошла в  дом,  не  обернувшись.  Клайд  с  любопытством

смотрел ей вслед. Конечно, тут нет ничего необычайного, -  вероятно,  мать

ищет комнату для какой-нибудь девушки... но почему здесь, на  этой  улице?

Обычно она в таких случаях обращалась в Армию спасения или в "Союз молодых

христианок". Первым его побуждением было подождать ее и  расспросить,  что

она здесь делает, но ему предстояло еще несколько собственных  дел,  и  он

ушел.

   Вечером, зайдя домой переодеться, он застал мать в кухне.

   - А я видел тебя сегодня утром на Монтроз-стрит, мама, - сказал он.

   - Да? - чуть помедлив, отозвалась миссис Грифитс.

   Клайд заметил, что она вздрогнула, словно  его  сообщение  застигло  ее

врасплох. Продолжая чистить картошку, она испытующе посмотрела на сына.

   - Ну и что же? - прибавила она спокойно, но при этом покраснела, чего с

нею никогда не случалось в разговорах с сыном. И, конечно, ее  волнение  и

испуг сильно заинтересовали Клайда.

   - Ты заходила в один дом, - наверно, искала комнату для кого-нибудь,  -

сказал он, внимательно глядя на мать.

   - Да, - ответила миссис Грифитс теперь уже довольно просто. - Мне нужна

комната для одного человека, - он болен, и у него не очень много денег. Но

подходящую комнату не так-то легко найти.

   Она отвернулась, словно не желая больше говорить на эту  тему,  и  хотя

Клайд почувствовал это, он, однако, не удержался и прибавил:

   - Ну, не такая это улица, чтобы снимать там комнату.

   Служба в "Грин-Дэвидсон" быстро научила его совсем по-иному  рассуждать

о том, где и как следует жить. Мать ничего не ответила, и он ушел  в  свою

комнату переодеваться.

   Примерно через месяц, проходя поздно вечером  по  Миссури-авеню,  Клайд

снова невдалеке заметил мать, шедшую ему навстречу. При свете, падавшем из

окна какой-то лавчонки, - такие маленькие лавочки тянулись вдоль всей этой

улицы - Клайд увидел в руках матери довольно тяжелый старомодный  саквояж,

который  давным-давно  лежал  в  доме  без  употребления.  Неожиданно  она

остановилась (потому что заметила его, как решил  потом  Клайд)  и  быстро

вошла в подъезд трехэтажного кирпичного дома. Когда  же  Клайд  подошел  к

этому дому, дверь его оказалась плотно прикрытой.  Открыв  ее,  он  увидел

плохо освещенную лестницу; вероятно, мать поднялась по ней. Однако  он  не

стал производить дальнейших расследований, он не был вполне уверен в своих

догадках, - быть может, она зашла сюда просто навестить кого-нибудь, - все

произошло слишком быстро. Но,  подождав  на  ближайшем  углу,  он  наконец

увидел, что она вышла. С возрастающим любопытством Клайд следил,  как  она

осторожно осматривалась, прежде чем пойти дальше. Это навело его на мысль,

что она, видимо, прячется от него. Но почему?

   Клайда так поразило странное поведение матери, что он готов  был  пойти

за ней следом. Но потом решил: раз она не хочет, чтобы он знал о ее делах,

пожалуй, лучше не вмешиваться. В то же  время  ее  настороженные  движения

возбудили в нем острое любопытство. Почему мать не хотела, чтобы он видел,

как она идет куда-то с саквояжем? Уклончивость и скрытность были не  в  ее

характере (в противоположность  его  собственному).  Почти  тотчас  же  он

мысленно связал эту  встречу  с  другой,  возле  меблированных  комнат  на

Монтроз-стрит, и с тем случаем, когда он застал ее за чтением письма, и  с

ее усилиями достать вдруг понадобившиеся ей  сто  долларов.  Куда  же  она

ходила? Что скрывала?

   Размышляя об этом, Клайд никак не мог решить, имеет ли все это какое-то

отношение к нему или к кому-либо из  родных.  Но  примерно  через  неделю,

проходя по Одиннадцатой улице, он вдруг увидел Эсту или  по  крайней  мере

девушку, чрезвычайно похожую на нее: тот же рост, та  же  походка;  Клайду

показалось только, что она старше сестры.  Но  она  так  быстро  прошла  и

исчезла в толпе, что он не мог проверить, действительно ли то  была  Эста.

Это было лишь мимолетное видение  -  такое  яркое,  что  он  повернулся  и

бросился вслед, но она уже скрылась. Все же он был убежден, что не ошибся,

и потому тотчас пошел домой. Найдя мать в миссии, он объявил ей, что видел

Эсту. Она вернулась в  Канзас-Сити,  никаких  сомнений.  Он  видел  ее  на

Одиннадцатой, недалеко от Балтимор-стрит. Мать ничего не знает?

   И тут Клайд с удивлением заметил, что мать приняла это известие не так,

как он ожидал. В нем самом  внезапное  исчезновение,  а  теперь  внезапное

появление  Эсты  вызывало  смесь  удивления  и  радости,   любопытства   и

сочувствия. Может быть, сто долларов нужны были  матери  для  того,  чтобы

вернуть Эсту? Клайд не мог бы объяснить, откуда у него взялась эта  мысль.

Он терялся в догадках. Но если так, почему же Эста не явилась домой,  хотя

бы затем, чтобы известить семью о своем приезде?

   Он ожидал, что мать будет так же удивлена и озадачена, как и он сам,  и

поспешит расспросить его о подробностях. Вместо этого  она  казалась  явно

смущенной, застигнутой врасплох, словно услышала нечто ей уже известное  и

теперь не знала толком, как ей держаться.

   - Ты видел ее? Где? На Одиннадцатой улице?  Только  что?  Вот  странно!

Нужно сказать  об  этом  Эйсе.  Почему  же  она  не  приходит  сюда,  если

вернулась...

   В глазах матери Клайд увидел не удивление, а замешательство и  тревогу.

Ее рот, как всегда, когда она была смущена и расстроена, странно двигался,

- вздрагивали не только губы, но и подбородок.

   - Вот так так! - прибавила она, помолчав. - Странно.  Может  быть,  это

была просто какая-нибудь девушка, похожая на Эсту?

   Но Клайд, искоса наблюдавший за матерью, не мог поверить ее притворному

удивлению. Вскоре пришел Эйса, и Клайд, собираясь в отель, слышал, что они

обсуждали новость как-то равнодушно,  без  всякого  интереса,  словно  это

событие вовсе не было столь поразительным, как казалось Клайду. Его так  и

не позвали рассказать о подробностях.

   Потом, как будто нарочно для того, чтобы он мог  разгадать  эту  тайну,

мать встретилась ему однажды на Спрус-стрит: она несла небольшую корзинку.

С недавних пор он заметил, что она ежедневно  по  утрам  и  перед  вечером

стала уходить из дому. На этот  раз,  задолго  до  того,  как  мать  могла

увидеть его, он заметил  ее  характерную  массивную  фигуру  в  неизменном

старом коричневом пальто  и  свернул  за  угол;  спрятавшись  за  газетным

киоском, он подождал, пока она пройдет,  а  затем  пошел  следом,  держась

поодаль, на расстоянии полуквартала. Она шла все дальше, вдоль ряда  очень

старых  домов  -  бывших   особняков,   где   теперь   сдавались   дешевые

меблированные комнаты, и Клайд увидел, как она подошла к  одному  из  этих

домов и исчезла за дверью, но перед тем испытующе посмотрела по сторонам.

   Когда мать скрылась в подъезде,  Клайд  подошел  ближе  и  с  интересом

осмотрел дом. Что ей здесь делать? К кому она ходит? Он с  трудом  мог  бы

объяснить себе свое  неугомонное  любопытство.  Но  с  тех  пор,  как  ему

показалось, будто он видел Эсту, у него появилось  смутное  ощущение,  что

все это должно быть связано с ней:  письма,  сто  долларов,  меблированные

комнаты на Монтроз-стрит.

   На углу, наискось от дома, стояло большое  дерево,  с  которого  зимний

ветер давно сорвал все листья, и рядом, почти вплотную к широкому  стволу,

- телеграфный столб. Клайд спрятался за ними  и  с  этого  наблюдательного

пункта, сам оставаясь незамеченным, следил за окнами дома. И вот  в  одном

из окон второго этажа он увидел  мать,  которая  расхаживала  по  комнате,

словно у себя дома, а минутой позже с удивлением увидел Эсту: она  подошла

к одному из двух окон комнаты и положила на подоконник какой-то пакет.  На

ней было светлое домашнее платье или светлый платок на плечах. На этот раз

нельзя было ошибиться. Клайд вздрогнул, поняв, что это в самом деле Эста и

с ней мать. Но что она такое сделала? Из-за чего ей пришлось  вернуться  и

почему она теперь прячется? Быть может, ее муж,  человек,  с  которым  она

бежала, бросил ее?

   Его так мучило любопытство, что он решил подождать, пока не уйдет мать,

а потом повидаться с Эстой. Ему так хотелось снова увидеть  ее  и  узнать,

что тут за тайна... Он ждал и думал о том, как он всегда любил Эсту и  как

странно, что она так таинственно прячется здесь.

   Час спустя мать вышла из дому; ее корзинка, по-видимому, была пуста,  -

она совсем легко держала ее в руке.  И  точно  так  же,  как  раньше,  она

осторожно оглянулась, и на лице  ее  застыло  прежнее  упрямое  и  все  же

озабоченное выражение: смесь упорной веры и тревожного сомнения.

   Клайд видел, как она пошла по  направлению  к  миссии,  и  провожал  ее

глазами, пока она не скрылась из виду. Тогда он повернулся и вошел в  дом.

Как он и думал, это были меблированные комнаты: на многих дверях виднелись

таблички с фамилиями  жильцов.  Клайд  заранее  рассчитал,  где  находится

комната Эсты, и теперь  прямо  прошел  к  ее  двери  и  постучал.  Изнутри

послышались легкие шаги, и  после  минутной  задержки,  -  очевидно,  были

необходимы  какие-то  поспешные  приготовления,  -  дверь  приоткрылась  и

выглянула Эста. В первую секунду она недоверчиво смотрела на Клайда, потом

вскрикнула от удивления и немного смутилась; настороженность исчезла: Эста

поняла, что перед нею в самом деле Клайд, и распахнула дверь.

   - Клайд, ты? Как ты отыскал меня? А я только что о тебе думала!

   Клайд обнял ее и поцеловал. Он тут же с  неудовольствием  и  огорчением

заметил, что она сильно изменилась: похудела, побледнела, глаза ввалились,

а одета ничуть  не  лучше,  чем  перед  бегством.  Она  явно  была  чем-то

взволнована и удручена. Клайд спрашивал себя, где же ее  муж?  Почему  его

здесь нет? Куда он девался? Клайд видел, что Эста рада свиданию с ним,  но

вместе с тем уловил  в  ее  взгляде  смущение  и  неуверенность.  Губы  ее

приоткрылись, готовые улыбнуться ему и  вымолвить  слова  привета,  но  по

глазам было видно, что она старается решить какую-то нелегкую задачу.

   - Я не ожидала, что ты  придешь,  -  прибавила  она  быстро,  когда  он

выпустил ее из объятий. - Ты не видел... - Она остановилась на  полуслове,

явно боясь проговориться.

   - Да, конечно, я видел маму, - сказал он. - Поэтому я и узнал,  что  ты

здесь. Я видел, как она вышла только что, и потом увидел тебя в  окне  (он

не признался, что проследил, как мать пришла сюда, и подстерегал ее  около

часу). Но когда же ты вернулась? - продолжал он. - Почему ты никому из нас

не давала о себе знать? Смотри, это просто значит задирать нос: исчезла на

столько времени и никому ни звука! Все-таки ты могла бы написать  мне  два

слова. Мы ведь всегда отлично ладили, правда?

   Он смотрел весело, пытливо и настойчиво. Сестра старалась уклониться от

ответа и не знала, что ей думать и что говорить. Наконец она сказала:

   - А я не могла понять, кто это стучит. У меня здесь никто не бывает. Но

как ты мило выглядишь, Клайд! У тебя прекрасный костюм. И ты очень  вырос.

Мама сказала мне, что ты работаешь в отеле "Грин-Дэвидсон".

   Она с восхищением смотрела на него, и Клайд был очень тронут. Но  в  то

же время он продолжал думать о ее  состоянии.  Он  упорно  разглядывал  ее

лицо, глаза,  похудевшую  фигуру  и,  взглянув  еще  раз  на  ее  талию  и

осунувшееся лицо, понял, что с нею неладно. Она ожидает ребенка.  И  вновь

подумал: где же ее муж, тот человек, с которым она сбежала? В своей первой

записке она сообщала, по словам матери, что выходит замуж.  Однако  теперь

он ясно понимал, что замуж она не вышла.  Она  покинута,  брошена  в  этой

жалкой комнате, одинока. Он видел это, чувствовал, понимал.

   И тут же он подумал: в их злосчастной семье всегда так! Вот  он  только

начинает жить самостоятельно, старается чего-то добиться, выйти в  люди  и

приятно проводить время. И Эста  тоже  сделала  такую  попытку:  она  тоже

старалась добиться чего-то лучшего - и  вот  чем  все  это  кончилось!  Он

почувствовал тоску и обиду.

   - Давно ты вернулась, Эста? - повторил он нерешительно,  не  зная,  что

говорить.

   Он начал понимать, что раз Эста оказалась в таком положении, встреча  с

нею грозит ему новыми расходами,  волнениями  и  несчастиями,  -  и  почти

раскаивался в своем  любопытстве.  Зачем  ему  понадобилось  прийти  сюда?

Теперь, конечно, придется помочь.

   - Не так давно, Клайд, кажется, около месяца, не больше.

   - Я так и думал: я видел тебя с месяц  назад  на  углу  Одиннадцатой  и

Балтимор-стрит. Верно? Конечно, это была ты, -  прибавил  он  уже  не  так

весело; эту перемену в  его  тоне  сразу  заметила  Эста.  Она  кивнула  в

подтверждение. - Я был уверен, что это ты. Я сразу  сказал  маме,  но  она

тогда не согласилась со мной. Впрочем, она вовсе не так удивилась,  как  я

думал. Теперь я понимаю почему. Она вела себя так, словно не хотела, чтобы

я говорил с ней об этом. Но я знал, что не ошибся.

   Он посмотрел на сестру, гордый своей проницательностью, и замолчал,  не

зная, о чем еще говорить, и не совсем уверенный, был ли какой-нибудь смысл

и значение в том, что он уже сказал. Вряд ли это могло помочь Эсте.

   И она тоже не  знала,  как  быть:  промолчать  о  своем  положении  или

признаться во всем. Надо что-то сказать ведь. Клайд и  сам  может  понять,

как ужасно ее состояние. Ей трудно было выносить его испытующий взгляд. И,

думая не столько о матери, сколько о том,  чтобы  самой  как-то  выйти  из

затруднения, она наконец сказала:

   - Бедная мама! Ты должен понять ее, Клайд. Она  просто  не  знает,  что

делать. Конечно, это я виновата. Если б я не убежала, я бы не доставила ей

столько хлопот. Она не привыкла иметь дело  с  такими  вещами,  и  ей  так

трудно живется...

   Эста вдруг  отвернулась,  плечи  ее  вздрагивали.  Она  низко  опустила

голову, закрыла лицо руками, и Клайд понял, что она беззвучно плачет.

   - Ну, что ты, сестренка! -  воскликнул  Клайд,  подходя  ближе;  в  эту

минуту ему было бесконечно жаль Эсту. - Что с тобой?  Почему  ты  плачешь?

Разве тот человек, с которым ты уехала, не женился на тебе?

   Она покачала головой и зарыдала еще сильнее.  И  тут  Клайд  понял  все

психологическое, общественное и биологическое значение того, что произошло

с сестрой. С ней случилась беда: она беременна, без денег и без мужа.  Вот

почему мать  искала  комнату,  вот  почему  пыталась  занять  у  него  сто

долларов! Она стыдилась Эсты и ее положения, стыдилась не только того, что

подумают посторонние, но и того, что подумают Клайд, Джулия и  Фрэнк,  как

может повлиять на  них  положение  сестры,  -  ведь  в  глазах  людей  оно

безнравственно, противозаконно. И потому  она  от  всех  старалась  скрыть

историю с Эстой, рассказывала всякие небылицы, -  это  для  нее,  конечно,

самое необычное и самое трудное. И все-таки она не достигла своей цели, ей

явно не повезло.

   Клайд был снова смущен и озадачен - не только положением сестры и  тем,

как оно может отразиться на нем и на других членах семьи в  таком  городе,

как Канзас-Сити, но еще и поведением матери, не вполне безупречным и  даже

отчасти безнравственным, ибо она решилась пойти на обман.  Она  уклонилась

от прямого ответа, если не просто солгала: ведь она все время  знала,  что

Эста здесь. И, однако, он не был склонен осуждать ее за  это,  вовсе  нет.

Ложь в этом случае, конечно, была необходимостью даже для такого набожного

и правдивого человека, как его мать. Просто нельзя было  допустить,  чтобы

это стало всем известно. Он,  конечно,  не  хотел  бы,  чтобы  посторонние

узнали, что случилось с Эстой, и если бы мог - помешал бы этому. Что могут

подумать люди? Что станут говорить о ней, да и о нем?  Положение  семьи  и

без  того  достаточно  унизительно.  И  вот  Клайд  стоял  растерянный   и

озабоченный и смотрел, как плачет Эста. А она, понимая, что это из-за  нее

он так озабочен и пристыжен, плакала еще сильнее.

   - Скверно, - помолчав, с беспокойством, но и не без  сочувствия  сказал

Клайд. - Ты не убежала бы с ним, если бы не любила, правда?  (Он  думал  о

себе и Гортензии Бригс.) Мне очень жаль тебя, Эсс! Право,  жаль.  Но  ведь

слезами ничему не поможешь. Свет на нем клином не  сошелся.  Подожди,  все

будет хорошо.

   - Ах, не знаю, - всхлипывала Эста. - Но я была так глупа.  И  мне  было

так трудно... А теперь у мамы и у всех вас столько забот из-за  меня...  -

Она всхлипнула. Потом, помолчав, прибавила: - Он уехал и оставил меня одну

в Питсбурге, в отеле, совсем без денег. Если б не мама, не знаю, что бы  я

стала делать. Она прислала мне сто долларов, когда  я  ей  написала.  Одно

время я работала в ресторане, пока могла. Я не хотела писать домой про то,

что он меня бросил. Мне было стыдно. Но под конец мне  ничего  другого  не

оставалось, - я так скверно стала себя чувствовать...

   Она опять заплакала, и Клайд, поняв, сколько мать делала для Эсты и как

старалась помочь ей, жалел теперь мать почти так же, как и сестру, и  даже

больше: ведь об Эсте заботится мать, а у матери, в сущности,  нет  никого,

кто мог бы ей помочь.

   - Я еще некоторое время не смогу работать, - продолжала Эста, - а  мама

не хочет, чтобы я теперь вернулась домой. Она не хочет, чтоб вы  узнали  -

Джулия, или Фрэнк, или ты... Она права, я знаю, конечно, права... но у нее

ничего нет и у меня тоже... А мне здесь так одиноко  иногда!  -  Ее  глаза

наполнились слезами, и она  опять  начала  всхлипывать.  -  Я  была  такая

глупая...

   Клайд на мгновение почувствовал, что и сам готов заплакать. Жизнь порою

бывает такая странная, такая тяжелая. Подумать только, как он мучился  все

эти годы? До самого последнего времени не видел ничего хорошего  и  всегда

мечтал сбежать. А Эста сбежала - и вот что с ней случилось.  Почему-то  он

вспомнил: на улице в Центре города, среди огромных, высоких зданий,  перед

отцовским органчиком сидит Эста  и  поет,  лицо  у  нее  такое  хорошее  и

невинное. Да, трудная штука жизнь! Как все-таки жестоко устроен  мир!  Как

странно все складывается!

   Клайд посмотрел на Эсту, обвел взглядом  комнату,  сказал  сестре,  что

теперь она не будет одинока, - он будет приходить к ней, только пусть  она

не говорит матери, что он был здесь, и  если  ей  что-нибудь  понадобится,

пусть позовет его, хотя он зарабатывает не так уж много... и наконец ушел.

И по пути в отель, на работу, он продолжал  думать  о  том,  как  все  это

печально и как жаль, что он пошел за матерью, - лучше  бы  ему  ничего  не

знать. А впрочем, это все равно открылось бы. Мать не могла  скрывать  без

конца. Наверно, ей опять пришлось бы просить  у  него  денег.  Но  что  за

негодяй этот тип - удрал и оставил Эсту в чужом городе без единого  цента!

И он  вдруг  вспомнил  о  девушке,  которую  ее  спутник  бросил  в  отеле

"Грин-Дэвидсон" несколько месяцев назад с неоплаченным счетом за комнаты и

за пансион. Тогда и ему и его товарищам все это  казалось  таким  смешным,

будило особый, чувственный интерес.

   Но теперь это касается его сестры. С нею поступили так же, как и с  той

девушкой. И, однако, все это уже не кажется ему таким ужасным, как немного

раньше, у Эсты, когда он слышал ее плач. Вокруг оживленный, сияющий город,

полный людей, насыщенный энергией, а  впереди  -  веселый  отель,  где  он

работает. Жизнь не так уж плоха. Кроме того, у него роман с  Гортензией  и

всякие развлечения. Эста как-нибудь устроится. Она опять будет здорова,  и

все пойдет хорошо. Но подумать только,  что  у  него  такая  семья!  Вечно

нужда, и ни малейшей предусмотрительности, - а потом получаются вот  такие

вещи - не одно, так другое... Проповедуют на улицах, и никогда  не  платят

вовремя за квартиру, и отец  продает  коврики  и  часы,  чтобы  как-нибудь

просуществовать... И Эста убегает из дому и  потом  возвращается  в  таком

виде... Ну и ну!

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru