Глава  1    ( Книга 1)  

 

   Летний вечер, сумерки.

   Торговый центр американского города,  где  не  менее  четырехсот  тысяч

жителей, высокие здания, стены... Когда-нибудь, пожалуй,  станет  казаться

невероятным, что существовали такие города.

   И на широкой улице, теперь почти  затихшей,  группа  в  шесть  человек:

мужчина лет пятидесяти,  коротенький,  толстый,  с  густой  гривой  волос,

выбивающихся из-под круглой черной фетровой  шляпы,  -  весьма  невзрачная

личность; на ремне, перекинутом через плечо,  небольшой  органчик,  какими

обычно пользуются уличные проповедники и певцы. С ним женщина, лет на пять

моложе его, не  такая  полная,  крепко  сбитая,  одетая  очень  просто,  с

некрасивым, но не уродливым лицом; она ведет за руку мальчика лет  семи  и

несет Библию и книжечки псалмов. Вслед  за  ними,  немного  поодаль,  идут

девочка лет пятнадцати, мальчик двенадцати и еще девочка лет  девяти;  все

они послушно, но, по-видимому, без особой охоты следуют за старшими.

   Жарко, но в воздухе чувствуется приятная истома.

   Большую улицу, по которой они шли, под прямым углом пересекала  другая,

похожая на ущелье; по ней сновали толпы людей, машины и  трамваи,  которые

непрерывно звонили, прокладывая себе путь в  стремительном  потоке  общего

движения. Маленькая группа казалась, однако, равнодушной ко всему и только

старалась пробраться между захлестывавшими ее встречными потоками машин  и

пешеходов...

   Дойдя до угла, где путь им пересекала следующая улица, - вернее, просто

узкая щель между двумя  рядами  высоких  зданий,  лишенная  сейчас  всяких

признаков  жизни,  -  мужчина  поставил  органчик  на  землю,  а   женщина

немедленно открыла его, подняла пюпитр и  раскрыла  широкую  тонкую  книгу

псалмов. Затем, передав Библию мужчине,  стала  рядом  с  ним,  а  старший

мальчик поставил перед органчиком небольшой складной стул. Мужчина  -  это

был отец семейства - огляделся с напускной  уверенностью  и  провозгласил,

как будто вовсе не заботясь о том, есть ли у него слушатели:

   - Сначала мы пропоем хвалебный гимн, и всякий,  кто  желает  восславить

господа, может присоединиться к нам. Сыграй нам, пожалуйста, Эстер.

   Старшая девочка, стройная, хотя еще и не вполне сложившаяся, до сих пор

старалась держаться возможно более безразлично и  отчужденно;  теперь  она

села на складной стул и, вертя ручку органчика, стала перелистывать  книгу

псалмов, пока мать не сказала:

   - Я думаю, мы начнем с двадцать седьмого псалма: "Как сладостен бальзам

любви Христовой".

   Тем временем расходившиеся по домам люди разных профессий и  положений,

заметив  группу  с  органчиком,  нерешительно  замедляли  шаг   и   искоса

оглядывали ее или приостанавливались, чтобы узнать, что  происходит.  Этой

нерешительностью,  истолкованной  как  внимание,   человек   у   органчика

немедленно  воспользовался  и  провозгласил,  словно  публика   специально

собралась здесь послушать его:

   - Споем же все вместе: "Как сладостен бальзам любви Христовой".

   Девочка начала наигрывать на органчике  мелодию,  извлекая  слабые,  но

верные звуки, и запела; ее высокое сопрано  слилось  с  сопрано  матери  и

весьма сомнительным баритоном отца. Другие детишки -  девочка  и  мальчик,

взяв по книжке из стопки, лежавшей на органе, слабо попискивали  вслед  за

старшими. Они пели, а безликая и безучастная уличная толпа  с  недоумением

глазела на это невзрачное семейство, возвысившее  голос  против  всеобщего

скептицизма и равнодушия. В  некоторых  возбуждала  интерес  и  сочувствие

застенчивая девочка у органа, в других - непрактичный и жалкий  вид  отца,

чьи бледно-голубые глаза и вялая  фигура,  облаченная  в  дешевый  костюм,

выдавали неудачника. Из всей семьи одна лишь мать  обладала  той  силой  и

решительностью, которые - как бы ни были они слепы и  ложно  направлены  -

способствуют если не успеху в жизни, то самосохранению. В ней, больше  чем

в ком-либо из остальных, видна была убежденность, хотя  и  невежественная,

но все же вызывающая уважение. Если бы вы видели, как она стояла с  книгой

псалмов в опущенной руке, устремив взгляд в пространство, вы  сказали  бы:

"Да, вот кто при всех  своих  недостатках,  несомненно,  стремится  делать

только то, во что верит". Упрямая, стойкая вера в  мудрость  и  милосердие

той  всевидящей,  могущественной  силы,  к  которой  она  сейчас  взывала,

читалась в каждой ее черте, в каждом жесте.

 

   Любовь Христа, ты мне опорой будь,

   Любовь Иисуса - праведный мой путь, -

 

   звучно и немного гнусаво пела  она  -  едва  заметная  среди  громадных

зданий.

   Мальчик, опустив  глаза,  беспокойно  переминался  с  ноги  на  ногу  и

подпевал не очень усердно. Высокий, но еще не  окрепший,  с  выразительным

лицом, белой кожей и темными волосами, он казался самым наблюдательным  и,

несомненно, самым чувствительным в этой семье; ясно было, что он недоволен

своим положением и даже страдает от него. Его больше  привлекало  в  жизни

языческое, чем религиозное, хотя он  пока  еще  не  вполне  это  сознавал.

Только в одном не приходилось сомневаться: у  него  не  было  призвания  к

тому, что его заставляли делать. Он был слишком юн,  душа  его  -  слишком

отзывчива  ко  всякому  проявлению  красоты  и   радости,   столь   чуждых

отвлеченной и туманной романтике, владевшей душами его отца и матери.

   И в самом деле, материальная и духовная жизнь семьи, членом которой  он

был, не убеждала его в реальности и силе того, во что, видимо, так  горячо

верили и что  проповедовали  его  мать  и  отец.  Напротив,  их  постоянно

тревожили всякие заботы, и прежде всего материальные.  Отец  всегда  читал

Библию и выступал с проповедями в различных местах, а  главным  образом  в

"миссии", расположенной неподалеку отсюда, -  он  руководил  ею  вместе  с

матерью. В то же время, насколько понимал мальчик, они собирали деньги  от

разных деловых людей, интересующихся миссионерской работой или склонных  к

благотворительности и, видимо, сочувствовавших деятельности отца. И все же

семье приходилось туго: всегда  они  были  неважно  одеты,  лишены  многих

удобств и удовольствий, доступных другим людям. А отец  и  мать  постоянно

прославляли любовь, милосердие и заботу бога о них и обо  всех  на  свете.

Тут явно что-то не так. Мальчик не умел разобраться  в  этом,  но  все  же

относился к матери с невольным уважением;  он  ощущал  внутреннюю  силу  и

серьезность этой женщины так же, как и ее нежность.  Несмотря  на  тяжелую

работу в миссии и на заботы о семье, она умела оставаться веселой или,  по

крайней  мере,  не  теряла  бодрости;  она  часто  восклицала  с  глубоким

убеждением: "Господь позаботится о нас!" или: "Господь укажет нам путь!" -

особенно в такие времена, когда семья уж слишком нуждалась. И,  однако,  -

это понимали и он и другие дети, - бог не указывал им никакого выхода даже

тогда, когда его благодетельное вмешательство в  дела  семьи  было  крайне

необходимо.

   В этот вечер, бродя по большой улице вместе  с  сестрами  и  братишкой,

мальчик горячо желал, чтобы все это  кончилось  раз  и  навсегда  или,  по

крайней мере, чтобы ему самому не приходилось больше в  этом  участвовать.

Ведь другие мальчики не занимаются такими вещами, тут есть что-то жалкое и

даже унизительное. Не раз, еще прежде чем его  стали  вот  так  водить  по

улицам, другие ребята дразнили его и смеялись над его отцом за то, что тот

всегда во всеуслышание распространялся о своей  вере  и  убеждениях.  Отец

всякий разговор начинал словами:  "Хвала  господу",  -  и  все  ребята  по

соседству  с  домом,  где  они  жили,  когда  мальчику  было   семь   лет,

выкрикивали, завидев отца:

   - Грифитс, Грифитс! "Хвала господу" Грифитс!

   Или кричали вслед мальчику:

   - Вон у этого сестра играет на органчике! А еще на чем она играет?

   И зачем только отец твердит повсюду свое "хвала господу"! Другие так не

делают.

   В нем, как и в дразнивших его  мальчишках,  говорило  извечное  людское

стремление к полному сходству, к стандарту. Но его отец  и  мать  были  не

такие, как все; они всегда слишком много  занимались  религией,  а  теперь

наконец сделали ее своим ремеслом.

   В этот вечер, на большой улице с высокими домами, - шумной, оживленной,

полной  движения,  -  мальчик  со  стыдом  чувствовал  себя  вырванным  из

нормальной жизни и  выставленным  на  посмешище.  Великолепные  автомобили

проносились мимо, праздные пешеходы спешили к занятиям и  развлечениям,  о

которых он мог лишь смутно догадываться, веселые молодые пары проходили со

смехом и шутками, малыши глазели на него,  -  и  все  волновало  ощущением

чего-то иного, лучшего, более красивого, чем его жизнь, или, вернее, жизнь

его семьи.

   В праздной и зыбкой уличной  толпе,  которая  непрестанно  переливалась

вокруг,  иные,  казалось,  чувствовали,  что  в   отношении   этих   детей

допускается психологическая  ошибка:  некоторые  подталкивали  друг  друга

локтем, более искушенные и  равнодушные  поднимали  бровь  и  презрительно

улыбались, а более отзывчивые или опытные говорили, что присутствие  детей

здесь излишне.

   - Я вижу здесь этих людей почти каждый вечер - два-три раза  в  неделю,

уж во всяком случае. - Это говорит молодой клерк. Он только что встретился

со  своей  подругой  и  ведет  ее  в  ресторан.  -  Наверно,  какое-нибудь

шарлатанство под видом религии, - прибавляет он.

   - Старшему мальчишке это не по душе. Видать, он  чувствует  себя  не  в

своей тарелке. Не годится такого мальчонку выставлять  напоказ,  коли  ему

неохота. Он же ничего не смыслит в этих делах, - говорит праздный  бродяга

лет сорока, один из своеобразных  завсегдатаев  торгового  центра  города,

обращаясь к остановившемуся рядом добродушному на вид прохожему.

   -  Да,  я  тоже  так  думаю,  -   соглашается   тот,   заинтересованный

оригинальным лицом мальчика. Смущение и  неловкость  видны  были  на  лице

мальчика, когда он поднимал голову; нетрудно было понять, что бесполезно и

бессердечно  принуждать  существо  с  еще  не  установившимся  характером,

неспособное постичь психологический и религиозный смысл  происходящего,  к

участию в подобных публичных  выступлениях,  более  подходящих  для  людей

зрелых и вдумчивых.

   И все же ему приходилось подчиняться.

   Двое младших детей - девочка и  мальчик  -  были  слишком  малы,  чтобы

по-настоящему понимать, чем они тут  занимаются,  и  им  было  все  равно.

Старшей же девочке у органчика, видимо, даже нравилось внимание зрителей и

их замечания о ее наружности и пении, так как не только посторонние  люди,

но даже отец и мать не раз уверяли, будто у нее прелестный, милый голосок,

хотя это было не совсем верно. Голос был не так уж хорош, но все они плохо

разбирались в музыке. Девочка - слабенькая, худенькая - ничем особенно  не

выделялась; в ней не заметно было и признаков духовной силы  или  глубины.

Не удивительно, что пение оказалось для нее единственной возможностью хоть

немного выделиться и обратить на себя внимание.

   А родители твердо решили способствовать, насколько возможно,  духовному

очищению  общества,  и,  когда  первый  псалом  был  окончен,  отец  начал

разглагольствовать  о  той  радости,  которая   нисходит   на   грешников,

освобождающихся от тяжких мук  совести  по  воле  господа,  благодаря  его

милосердию и любви Христовой.

   - Все люди - грешники пред лицом господа, - провозгласил он.  -  Доколе

они не покаялись, доколе не приняли Спасителя, его любовь  и  всепрощение,

не ведать им счастья, душевной чистоты и непорочности. Друзья мои! Если  б

вы знали, какой мир и покой нисходит на того, кто всем сердцем  постигает,

что Христос жил и умер ради всех нас, что он сопровождает нас ежедневно  и

ежечасно, при свете и  во  мраке,  на  рассвете  и  на  закате  дня,  дабы

поддержать и укрепить нас для трудов и забот, вечно  стоящих  перед  нами.

Да, всех нас на  каждом  шагу  подстерегают  западни  и  ловушки!  Но  как

утешительно сознание, что Христос всегда с нами,  дабы  советовать  нам  и

помогать, ободрять нас, исцелять наши раны и облегчать  наши  муки!  Какой

покой и довольство дарит нам благая мысль!

   - Аминь! - торжественно заключила жена.

   И старшая дочь Эстер - домашние звали ее Эста, - чувствуя, как важно им

привлечь внимание публики, эхом повторила за матерью:

   - Аминь!

   Клайд, старший мальчик, и двое младших детей смотрели в  землю  и  лишь

изредка взглядывали на отца; может  быть,  думалось  им,  все,  о  чем  он

говорит, и верно и важно, но все же не столь значительно и привлекательно,

как многое другое в жизни. Они уже наслушались всего этого, и  их  юный  и

пылкий ум жаждал от жизни большего, чем вот эти проповеди  на  улице  и  в

миссии.

   В конце концов после второго псалма и после небольшой речи,  в  которой

миссис  Грифитс  упомянула  о  руководимой  ими  миссии,  помещавшейся  на

ближайшей улице, и об их служении  заветам  Христа  вообще,  публика  была

осчастливлена третьим псалмом и одарена брошюрками о  спасительных  трудах

миссии, а Эйса Грифитс, глава семьи, собрал кое-какие доброхотные  даяния.

Органчик закрыли,  складной  стул  сложили  и  вручили  Клайду,  Библию  и

книжечки псалмов собрала миссис Грифитс, и, когда органчик  был  перекинут

на ремне через плечо Грифитса-старшего, семейство направилось к миссии.

   Все это время Клайд говорил себе, что больше он  не  желает  заниматься

этим, что он и его родные смешны и не похожи  на  других  людей;  "уличные

паяцы" - сказал бы Он, если бы  мог  полностью  выразить  свою  досаду  на

вынужденное участие в этих выступлениях. Он постарается никогда  больше  в

них не участвовать. Чего ради они таскают его за собой? Такая жизнь не  по

нем.  Другим  мальчикам  не  приходится   заниматься   подобными   вещами.

Решительнее, чем когда-либо, он помышлял о бунте,  который  помог  бы  ему

отделаться от всего этого. Пусть старшая сестра ходит по улицам с органом,

- ей это нравится. Младшие сестренка  и  братишка  слишком  малы,  им  все

равно. Но он...

   - Кажется, сегодня вечером публика  была  несколько  внимательнее,  чем

обычно, - заметил Грифитс, шагая рядом с женой. Очарование летнего  вечера

подействовало на него умиротворяюще и заставило  благоприятно  истолковать

обычное безразличие прохожих.

   - Да, в четверг только восемнадцать человек взяли  брошюры,  а  сегодня

двадцать семь.

   - Любовь Христа совершит свое дело, - сказал отец, столько же  стараясь

подбодрить себя, как и жену. - Мирские  утехи  и  заботы  владеют  великим

множеством людей, но, когда скорбь посетит  их,  иные  из  посеянных  ныне

семян дадут всходы.

   - Я уверена в этом.  Мысль  эта  всегда  поддерживает  меня.  Скорбь  и

тяжесть греха в конце концов заставят некоторых понять, что путь их ложен.

   Они повернули в узкую боковую улицу, из которой ранее вышли, и, миновав

несколько домов, вошли в желтое  одноэтажное  деревянное  здание,  широкие

окна которого  и  два  стекла  входной  двери  были  покрыты  светло-серой

краской. Поперек обоих окон и филенок двойной двери было написано:  "Врата

упования. Миссия диссидентов. Молитвенные собрания по средам и субботам от

8 до 10 часов вечера. По воскресеньям - в 11, 3 и 8 часов.  Двери  открыты

для всех". Под этой надписью на каждом окне  были  начертаны  слова:  "Бог

есть любовь", а еще ниже помельче: "Сколько  времени  ты  не  писал  своей

матери?"

   Маленькая группа вошла в желтую невзрачную дверь и скрылась.

 

Сканирование и редактирование текста:  HarryFan, 20 March 2001

 

 

Теодор Драйзер "Американская трагедия" - полный текст романа


@Mail.ru